Мужчина от 30 до 50 без стабильного дохода: составлен портрет типичного столичного преступника
В интервью «Московскому Комсомольцу» исполнительный директор Фонда Матвей Гончаров отметил, что такая статистика описывает лишь узкую группу установленных правонарушителей, подробнее читайте далее.
По данным ведомства, в прошлом году в столице было установлено более 31 тысячи человек, совершивших преступления. На основе этих данных составлен среднестатистический портрет.
Мужчина в возрасте от 30 до 49 лет. Без стабильного дохода. Без высшего образования. Часто — не коренной москвич. При этом не обязательно мигрант.
Прокуратура подчеркивает, что данные составлены на основе официальной статистики и отражают реальную картину преступности в столице.
Если встретите такого на улице — можно, как советуют эксперты, настороженно окинуть его взглядом. Но без поспешных выводов. Потому что есть одна важная деталь, которую в подобных портретах обычно не проговаривают.
Это портрет не преступника вообще. Это портрет пойманного преступника.
Мы имеем дело исключительно с теми, кого удалось установить, задержать и довести до суда. Про остальных — тех, кто не попался, — официальная статистика предпочитает умалчивать. Мы не знаем, сколько их, какие у них профессии, возраст, уровень образования и образ жизни. Они не попадают в отчёты и инфографику.
Правозащитник Матвей Гончаров из Фонда поддержки пострадавших от преступлений подтверждает: данные прокуратуры статистически корректны. Они действительно отражают не только московскую, но и устойчивую общероссийскую тенденцию. Мужчина среднего возраста, без стабильного дохода и без высшего образования чаще всего фигурирует в делах о кражах, грабежах, разбоях, преступлениях, совершённых в состоянии опьянения или связанных с наркотиками. Нередко он — с криминальным прошлым. Эти категории преступлений правоохранительной системе хорошо знакомы. Они относительно просто раскрываются. Их удобно учитывать, сопоставлять, снижать в процентах и демонстрировать положительную динамику.
Однако здесь возникает важный нюанс.
По данным МВД России, в 2025 году в стране было зарегистрировано 627,9 тысячи тяжких и особо тяжких преступлений. По сравнению с 2024 годом их количество выросло на 1,7%, а доля в общем массиве преступности достигла 35%. Речь идёт о деяниях, за которые Уголовный кодекс предусматривает наказание свыше пяти, а в ряде случаев — более десяти лет лишения свободы. Это убийства, разбои, крупное вымогательство, серьёзные преступления, связанные с незаконным оборотом наркотиков. Формально — наиболее опасная категория.
И именно здесь начинается расхождение между привычным портретом и реальной картиной происходящего.
За последние семь лет структура преступности существенно изменилась. А вот устоявшийся образ преступника — практически нет. «В Москве и по всей стране уже несколько лет доминируют интеллектуальные и дистанционные преступления, — поясняет Гончаров. — По данным за десять месяцев 2025 года, почти половина всех зарегистрированных преступлений в столице — более 46 тысяч — совершены с использованием информационных технологий. Мошенничество стабильно формирует около 40% общего массива. При этом растёт и ущерб: только за первое полугодие 2025 года москвичи потеряли порядка 34 миллиардов рублей. И это показатели лишь одного региона».
Портрет таких злоумышленников в официальные отчёты не вписывается. Потому что их крайне редко ловят. Поэтому мы практически ничего о них не знаем и можем лишь строить предположения. Например, что значительная часть подобных преступлений совершается из-за рубежа. Что их организаторы и исполнители технически грамотны, хорошо структурированы, зачастую молоды и практически недосягаемы для традиционных методов расследования. Они действуют на шаг впереди следствия. В отношении них трудно сказать, есть ли у них официальная занятость, какое образование они получили и где физически находятся. Одно известно точно: раскрываемость такого рода преступлений остаётся крайне низкой.
Иными словами, основной экономический и психологический ущерб сегодня наносят именно те, кого статистика почти не фиксирует.
В итоге портрет, представленный прокуратурой, остаётся верным — но только в отношении той части преступлений, которые, по справедливому замечанию Гончарова, относительно легко раскрываются. Речь идёт о категориях, которые постепенно теряют доминирующее значение, хотя по-прежнему крайне удобны для отчётности и анализа. Между тем реальная криминальная угроза давно сместилась в иную плоскость — обезличенную, цифровую, лишённую конкретного адреса и прописки.
Финальный вывод здесь предельно прост. Официальная статистика умеет описывать установленного преступника. А вот образ тех, кто не был пойман, по-прежнему остаётся за кадром. Но именно они сегодня в наибольшей степени определяют уровень реальной безопасности нашей жизни.
Таким образом, проблема заключается не в том, что портрет, представленный прокуратурой, неверен. Однако современная преступность всё чаще выходит за пределы привычных социальных рамок, а значит — перестаёт укладываться в классические статистические модели.
Фактически государственная система продолжает по инерции описывать и анализировать то, что способна увидеть и зафиксировать своими инструментами. Уличные, бытовые и «контактные» преступления остаются прозрачными для учёта, тогда как дистанционные, трансграничные и высокотехнологичные деяния по-прежнему находятся в зоне высокой латентности. Это формирует искажённое представление о структуре преступности, при котором количественные показатели не всегда отражают реальный масштаб социального и экономического ущерба.
В результате возникает парадокс. Чем сложнее и технологичнее преступление, тем меньше оно влияет на официальный социальный портрет преступника. И наоборот — чем проще и социально уязвимее фигура правонарушителя, тем выше вероятность, что именно он будет зафиксирован в статистике и представлен в публичных отчётах. Такой перекос не означает ошибки в подсчётах, но указывает на ограниченность применяемых методов оценки.
И пока этот разрыв сохраняется, любые обобщённые портреты будут описывать не реальную криминальную среду, а лишь ту её часть, которая остаётся доступной для наблюдения. И именно это различие — между измеряемым и фактическим — становится ключевым вызовом для оценки безопасности в современной России.
Екатерина Сажнева. МК.RU.