Новости

Судебные приставы могут получить новые полномочия, позволяющие отслеживать буквально каждый шаг должников. Такие возможности заложены в новой программе развития службы. Например, предлагается прописать процедуру розыска по исполнительным производствам и составить полное электронное досье на должников.

Обсуждаются идеи устанавливать алименты в жесткой сумме, а должников могут обязать под страхом уголовной ответственности раскрывать перед судебным исполнителем информацию о своих богатствах. Подробности готовящихся перемен сообщил в эксклюзивном интервью «РГ» директор Федеральной службы судебных приставов Артур Парфенчиков.

Российская газета: Минюст опубликовал программу повышения эффективности исполнения судебных решений, рассчитанную на десять лет. Она вызвала немало опасений среди правозащитников.

Артур Парфенчиков: Уточню: речь идет о проекте документа, который пока только обсуждается.

РГ: Тем не менее зачем вашему ведомству столько новых полномочий, прописанных там? Например, должника хотят обязать подавать приставам декларацию об имуществе.

Парфенчиков: Институт имущественной декларации в исполнительном производстве предусмотрен в законодательстве ряда стран Европы. Это вполне нормальная практика, которая хорошо себя зарекомендовала.

РГ: При детальном рассмотрении она выглядит устрашающе. За уклонение от подачи декларации или искажение данных, согласно проекту, будет грозить уголовная статья.

Парфенчиков: Человек должен понимать свою ответственность в случае лжи.

РГ: Еще один настораживающий пункт: судя по всему, опять реанимировано предложение, чтобы наделить приставов правом на оперативную разработку.

Парфенчиков: Давайте не будем путать оперативно-розыскную деятельность и розыскные мероприятия.

РГ: Вряд ли обычный человек почувствует разницу. А разница есть?

Парфенчиков: Оперативно-розыскная деятельность отличается тем, что может проводиться негласно, зашифрованно. Она включает различные оперативные мероприятия, эксперименты, внедрения. Так вот, ничего этого у нас не будет и не предполагается.

РГ: Ни слежки, ни прослушивания переговоров должников?

Парфенчиков: Ничего из вышеперечисленного.

РГ: А что же тогда может быть?

Парфенчиков: Розыскные мероприятия. Судебные исполнители и сегодня занимаются розыском в рамках исполнительного производства.

Розыск обойдется без жучков

РГ: Опять же непосвященный гражданин может задать вопрос: разве реально проводить что-то подобное, не выставляя наружное наблюдение и без «жучков»?

Парфенчиков: Безусловно, можно. Пристав опрашивает различных людей, рассылает запросы. Только делает это гласно. Все знают, кто, что и для чего собирает информацию. Это в корне отличается от оперативно-розыскной деятельности. Поэтому мне больше нравится термин исполнительно-процессуальный розыск. Но, как особый вид розыска, он должен быть детально регламентирован в законе.

РГ: Недавно сообщалось, что теперь судебные исполнители будут искать не только имущество, как было раньше, но и самих должников. Ждать поправок о розыске не будете?

Парфенчиков: Согласно Закону «Об исполнительном производстве» судебный пристав-исполнитель вправе самостоятельно производить розыск должника, его имущества и розыск ребенка. При этом нормативно не урегулировано также взаимодействие в сфере розыска между службой судебных приставов и правоохранительными органами, в первую очередь, конечно, органами внутренних дел. Необходимо регламентировать наше взаимодействие на подзаконном уровне.

Личные тайны на особом экране

РГ: Неужели «сыщикам»-розыскникам из службы судебных приставов больше ничего не нужно: ни новых полномочий, ни дополнительных возможностей?

Парфенчиков: Для исполнительно-процессуального розыска должников необходимо наладить взаимодействие с правоохранительными органами в части доступа судебных приставов к данным оперативно-справочного, розыскного и иных видов учета.

РГ: Имеется в виду работа в режиме «вопрос-ответ», или приставы могут получить прямой доступ в секретные базы?

Парфенчиков: В определенной части должен быть прямой доступ. Но какие-то базы правоохранительных органов, и особенно спецслужб, конечно, останутся закрытыми для нас. В законе необходимо четко прописать, какая именно информация может быть доступна приставам в режиме реального времени.

РГ: Доступ, видимо, планируется удаленный — по электронным каналам. Надо ли это уточнять, или оно само собой разумеется?

Парфенчиков: Необходимо именно электронное взаимодействие по обмену информацией о лицах и имуществе, находящихся в розыске по исполнительному производству, о задержаниях транспортных средств должников. И так далее. Возьмем самый простой пример: человек, который находится в розыске, взял билеты и сел в поезд. Судебный пристав должен оперативно получать информацию о таких передвижениях должника. Тогда найти и встретить его будет уже делом техники. Конкретный порядок взаимодействия между правоохранительными органами и ФССП России должен регулироваться совместным актом этого правоохранительного органа и Минюста России на основании положений федерального закона.

РГ: Чтобы отслеживать поездки должников, наверное, логичней связаться с транспортными компаниями, а не милицией. Или мы, обычные граждане, чего-то не знаем о потоках информации?

Парфенчиков: Давайте оставим вопрос без комментариев. К слову, часто приходится искать не только неплательщиков. Некоторые люди просто не знают о долге. Скажем, человек давно не живет по месту регистрации, и по старым контактам найти его невозможно. Злого умысла у него нет, так сложились обстоятельства. Как только пристав находит человека, тот добровольно расплачивается.

РГ: Тех, кто избегает встреч с приставами, тоже немало.

Парфенчиков: Поэтому и нужны новые схемы работы, которые позволяли бы проводить розыск по всей стране. Представьте, алиментщика из Москвы объявили в розыск. Даже во Владивостоке должны знать, что его ищут.

Или другой пример: ищут ребенка, которого один из родителей прячет от другого после развода. Допустим, ребенка задержали с бабушкой на другом конце страны. Должен быть проработан механизм: как изъять ребенка, куда его поместить, как максимально быстро доставить к матери или отцу, тому из них, кто по судебному решению имеет право получить ребенка.

Кстати, сегодня в Законе «Об оперативно-розыскной деятельности» не записано очень важной, очевидной задачи ОРД: возмещение ущерба, причиненного преступлениями. Это пробел, который нужно обязательно восполнять.

Преступнику долги не простят

РГ: Что конкретно имеется в виду? Если человек принципиально не платит алименты, это в принципе тоже преступление.

Парфенчиков: В первую очередь подразумеваются дела, когда человек был осужден за уголовное преступление, скажем, кражу, убийство, мошенничество, и по приговору должен возместить ущерб. Возьмем, например, дело Сергея Мавроди, которого осудили за мошенничество…

РГ: Спасибо, что вы первый заговорили о нем: пример громкий.

Парфенчиков: Суд признал, что своими действиями Мавроди причинил ущерб гражданам, который должен возместить. Однако взыскать сумму не удается, потому что ни счетов, ни имущества, которое можно было бы арестовать, у Сергея Мавроди не обнаружено. Сейчас розыск его имущества в рамках оперативно-розыскной деятельности прекращен. С точки зрения права, это абсолютно законно. Но правильно ли это с человеческой точки зрения?

РГ: Постойте, это, похоже, сенсация: вы прекратили искать имущество Мавроди?

Парфенчиков: Мы как раз продолжаем искать — в рамках исполнительно процессуального розыска. Но у нас полномочия заведомо ниже, чем у правоохранительных ведомств, обладающих правом оперативно-розыскной деятельности. Между тем такие органы перестали искать имущество Мавроди.

РГ: А почему: нет желания, или у него действительно ничего нет?

Парфенчиков: Проблема в том, что оперативно-розыскная деятельность заканчивается после вынесения приговора. Закон должен предусматривать алгоритм продолжения оперативной работы, чтобы возместить ущерб от преступления.

РГ: Опять-таки вы намекаете на свою службу: кто же еще заинтересован в такой работе?

Парфенчиков: Логичней было бы, чтобы этим занималось то ведомство, которое и вело оперативное сопровождение того или иного дела. Первое, чем должны заниматься оперативные работники еще при возбуждении дела, искать, куда ушли средства.

РГ: Разве оперативники, в каком бы ведомстве они ни служили, сегодня этим не занимаются?

Парфенчиков: Для них это попутная задача, чтобы собрать доказательства для обвинения. Четкой цели вернуть украденные средства у оперативных подразделений нет. Получится — хорошо. Не получится — ничего страшного. Главное, чтобы вина обвиняемого была доказана в суде.

Когда же уголовное дело раскрыто и направлено в суд, считается, что задачи выполнены, оперативно-розыскная деятельность прекращается. А имущество, которое добыто преступным путем, приходится искать только в рамках исполнительно-процессуального розыска. Это дает ограниченные возможности: мы можем только рассылать запросы, проверять официальную информацию и тому подобное. Поэтому и нужны изменения, о которых мы сейчас говорили.

К слову, в таких случаях, когда надо искать имущество, нажитое преступным путем, могла бы помочь и процедура имущественной декларации, о которой мы говорили в начале беседы.

РГ: Вы, случайно, не на Мавроди намекаете?

Парфенчиков: В том числе и на его дело. В его случае имущественная декларация также могла бы сыграть свою роль. Представьте, мы бы вызвали его и предложили бы отчитаться об имуществе — под угрозой уголовной ответственности.

РГ: Допустим, он напишет, что у него ничего нет. Он всегда так говорит.

Парфенчиков: Но потом мы находим у него какое-нибудь имущество, допустим, дом в Подмосковье или что-то еще. И тогда он рискует вновь получить реальный срок, на этот раз за обман в декларации. Безусловно, он будет понимать ответственность и связанный с этим риск. Интересно, каким будет в этом случае его отчет под присягой? Однако пока мы можем говорить об этом лишь гипотетически.

Ищите деньги за границей

РГ: Состоятельные должники нередко предпочитают прятать свои накопления за границей. Вы можете обнаружить иностранные счета или заграничное имущество неплательщика?

Парфенчиков: Да.

РГ: А блокировать?

Парфенчиков: К сожалению, сегодня — нет. Судебный пристав при наличии международного договора о правовой помощи с той или иной страной вправе направить туда запрос. Компетентные органы иностранного государства помогут установить имущество или счета должника и предоставят нам информацию. Однако международные договоры о правовой помощи, которые заключила наша страна, не предусматривают возможность наложения ареста на счета.

РГ: Получается самый обидный вариант: знаешь, и ничего не поделать. Остается кусать локти?

Парфенчиков: В этом с&#10

Обозреватель Радио Свобода попросил советника Конституционного суда Владимира Овчинского прокомментировать президентские поправки в Уголовный кодекс, которые, как было объявлено, приведут к его либераизации. Однако выяснилось, что позиция генерал-майора милиции в отставке, доктора юридических наук Овчинского по этому вопросу привела к его отставке с должности советника КС. Интервью с бывшим советником Конституционного суда Владимиром Овчинским публикует сайт радиостанции.

— Вы больше не  советник Конституционного суда Российской Федерации. Почему, что произошло?

— Я послал заявление Валерию Дмитриевичу Зорькину, в котором попросил, чтобы меня уволили по собственному желанию с занимаемой должности в связи с рядом последних событий.

— Что за события?

— Это связано с той критикой, которую я позволили себе в том числе  в отношении поправок в Уголовный кодекс, о которых вы со мной хотели поговорить,  В связи с этим возник и более общий вопрос  — о рамках возможной критики законопроектов, нормативных актов, решений руководства страны, руководства ведомств, правительственных решений, решений законодательных органов, Госдумы со стороны лиц, которые находятся на государственной службе.

—  Ваше экспертное заключение кому-то не понравилось?

— Не просто не понравилось…  Но для начала скажу, что до сих пор в мои функции входило постоянное участие в различного рода обсуждениях, круглых столах, парламентских слушаниях,  экспертных дискуссиях по оценке законопроектов, проектов решений правительства, проектов ведомственных решений. В последнее время я как советник КС был приписан к представительству Конституционного суда в Москве. И если раньше я принимал активное участие в подготовке проектов решений самого суда, то в последнее время функции изменились, и большую часть времени я занимался  именно тем, что изучал ситуацию вокруг подготовки законодательных актов. И в этом был смысл договоренностей между мною и председателем  Конституционного суда Валерием Дмитриевичем Зорькиным, таковы были его пожелания.

— То есть, это входило в круг ваших должностных обязанностей?

— Да. Хотя, конечно, нет такой инструкции, где бы все это было прописано, нет  четкого регламента, чем я должен или не должен заниматься.  Была такая установка, и  она мною четко выполнялась. И я довольно жестко критиковал некоторые вещи, гораздо более жестко, чем в той ситуации, на которой мы сейчас остановимся более подробно.

— Свидетелями того, что вы жестко критиковали некоторые законотворческие новации, были не только  слушатели Радио Свобода, но и несколько десятков миллионов телезрителей. Ваши выступления в эфире федеральных телеканалов давно стали регулярными.

— Я критиковал не только законодательные, но и организационные решения. Особенно жесткой критике я подвергал организационные решения в ходе так называемой реформы МВД.

— Что же случилось на этот раз?

— Ко мне обратились, как это часто бывает, представители Общественной палаты с просьбой выступить экспертом по законопроекту, связанному с либерализацией Уголовного кодекса. Тем более что я раньше по этой теме не раз выступал. Напомню, что такие проекты циркулировали в течение ряда последних лет, они выходили из недр Министерства юстиции и Госдумы, Главного правового управления президента. И это все довольно активно обсуждалось, в том числе и с моим участием.

И вот появился очередной проект…

Скажу сразу, что я не противник самой идеи гуманизации УК.
Я не придерживаюсь жесткой линии, я никогда не говорил, что всех надо сажать и всё ужесточать… Но у меня уже давно вызвал удивление ряд позиций, причем основополагающих., которые были в последнее время внесены в УК.

— О чем речь?

— Первое, что вызывает протест: теперь человек, совершивший преступление средней тяжести или даже тяжелое, может получить условно-досрочное освобождение. Такого нет нигде в мире!

Второе. По 68 составам преступлений минимальный срок снижен до 2 месяцев лишения свободы. Я был бы не против, если бы речь шла о  малозначительных преступлениях. Но это не так! В число преступлений, по которым срок снижен, вошли такие, как нанесение тяжкого вреда здоровью, повлекшее смерть. Но во всем мире это называется убийством. Это часто хуже, чем убийство. Убийство может быть спонтанным: возникла драка, полуаффективное состояние, конфликт, ударил табуреткой — смерть. Но умышленные тяжкие телесные повреждения, тяжкий вред здоровью, повлекший смерть, всегда считались более изощренным преступлением. Предствьте, бандиты поймали человека, отрезали ему пальцы, нос, уши, вспороли живот и оставить его умирать. А пртом заявили: «Мы просто хотели попугать, мы не хотели его смерти». Теперь таких лиц можно фактически освобождать от реального срока, они могут получать до 2 месяцев лишения свободы. Такое могли написать только правовые дегенераты!

До двух месяцев лишения свободы теперь могут получать и лица, совершившие разбой, даже групповой, а таккже квалифицированные кражи. То есть фактически создается рай для уголовного элемента.

Ответсвенность за это несет Госдума и  те, кто разрабатывал эти законопроекты — Министерство юстиции, ГПУ президента. Все, кто создает предпосылки для новой криминальной революции. Это вызвает протест. И не только у меня. Еще десятки  ученых, юристов, эксперты Общественной палаты, эксперты Государственной Думы, Правовое управление Думы, Комитет по Конституционному законодательству, Правовое управление Совета Федерации, — все вынесли категорически отрицательные заключения по этому законопроекту. Но эти заключения были выброшены  в мусорное ведро, законопроекты протащили через Совет Думы, проштамповали, проголосовали, как обычно… Но на этом «либерализация» УК не закончилась. Как мне стало известно от представителей Общественной палаты, готовится очередная серия поправок. Суть новаций — декриминализация товарной контрабанды.

— Что это означает на практике?

— Это означает, к примеру, что эшелоны с китайским контрабандным ширпотребом, поставка паленой водки или фальсифицированных лекарств — больше не преступления, а административные правонарушения. Кто это может лоббировать? Во всем мире товарная контрабанда, а не только контрабанда оружия или наркотиков, является тяжким преступлением. Она входит в разряд деяний, которые относятся к организованной преступности. Эта категория прсуплений подпадает под Конвенцию ООН против организованной преступности, которую Россия, кстати, ратифицировала.

Лоббисты, которые пробивают это, думаю, заинтересованы в том, чтобы были закрыты дела, которые до сих пор ведутся в Следственном комитете, в Следственном управлении ФСБ, в подразделениях дознания Федеральной таможенной службы, в Следственном департаменте Министерства внутренних дел. Это дела на многомиллиардные суммы. Как только это будут приняты эти поправки, все будет закрыто. Поэтому — уверен — с этим надо разбираться всерьез. Считал бы даже, что нужно проводить расследование в рамках уголовного дела, чтобы выяснить, кто включил такие поправки в законопроект по гуманизации УК.

Так вот, я выступил против этих нововведений. По просьбе главного редактора журнала «Однако»  я написал на основании экспертных заключений статью, где сформулировал свою позицию. Вышла публикация в журнале, позже на ту же тему я дал интервью сайту «Свободная пресса».

— Кому-то это не понравилось? Кому именно?

— Мне позвонил Валерий Дмитриевич Зорькин и сказал, что моими оценками крайне недовольна госпожа Брычева, руководитель Государственного правового управления президента. Причем ее претензии заключались в том, что мне в принципе стало известно о готовящихся поправках. Я, якобы, чуть ли не нарушил какое-то секретное делопроизводство. Это же бред сумасшедшего! Какой может быть режим конфиденциальности относительно законодательных актов? Закон о полиции, никому, в принципе, не нужный, который ни на что не влияет, мы год обсуждали всенародно, а поправки в Уголовный кодекс, от которых зависят судьбы миллионов людей, никем не обсуждаются…

— Брычева потребовала вашего увольнения?

— После того, как Валерий Дмитриевич поговорил с Брычевой,  был звонок от главы президентской администрации Сергея Нарышкина (это я говорю со слов Зорькина), который сказал, что я нарушил  Федеральный закон о государственной гражданской службе в Российской Федерации. В нем — сказал Нарышкин — есть статья 17-я, которая называется «Запреты, связанные с гражданской службой», и пункт, который звучит следующим образом: «Запрещено государственному служащему допускать публичные высказывания, суждения и оценки, в том числе, о деятельности государственных органов, их руководителей, включая решения вышестоящего государственного органа либо государственного органа, в котором гражданский служащий замещает должность гражданской службы, если это не входит в его должностные обязанности». Если ты это положение нарушил, то ты должен быть уволен. Сама формулировка этого закона, на мой взгляд, ужасающая. Запрещено, допустим, говорить: «Как я счастлив, что вышел такой закон, который расширяет мои права!» А уж если ты сказал «хотелось бы, чтобы этот закон был пожестче», тебя вообще надо увольнять. Это что такое?  Для кого такой закон о государственной гражданской службе — для современного общества или для покорного стада?

— И именно на основании этой нормы Сергей Нарышкин потребовал вашего увольнения?

— Он, как я понимаю, ничего не требовал, просто сказал, что я нарушил закон. И Валерий Дмитриевич передал мне суть их беседы. Я никогда бы не предавал огласке частный разговор с председателем КС. Но в данном случае — убежден — речь идет об общественной проблеме. Я спросил у Зорькина: «А что, вы считаете, это не входит в мои должностные обязанности?» В ответ на это я услышал, что вызываю недовольство не только Нарышкина, но и  целого ряда судей Конституционного суда! Им тоже не нравится, что советник Конституционного суда посмел критиковать некий законопроект.

Я не стал ждать момента, когда мне впрямую скажут: «Мы вас должны уволить». Я сказал, что в этой ситуации подаю заявление и ухожу по собственному желанию. Потому что в такой обстановке я работать не хочу. Я не хочу работать с такими судьями, я не хочу работать с таким председателем Конституционного суда, который не мог ответить господину Нарышкину, что в мои функциональные обязанности критика законопроектов входит.

— Ваш случай похож на увольнение судьи Конституционного суда Кононова?

— Это разные истории. Я не судья Конституционного суда. В своих интервью господин Кононов подверг сомнениям принятые решения Конституционного суда. Он в недопустимой форме высказался в отношении руководителей страны. И ему его коллеги-судьи на пленуме Конституционного суда выразили недоверие.

Нельзя сравнивать меня, юриста-эксперта, и конституционного судью. В Конституционном суде работают советники совершенно разных убеждений, разных правовых позиций. Допустим, с Тамарой Георгиевной Морщаковой мы придерживаемся несхожих  идеологических взглядов, у нас несовпадающие  концептуальные подходы, но я всегда &#10

Владимир Семенович Овчинский — генерал-майор милиции в отставке, доктор юридических наук, криминолог, начальник Российского бюро Интерпола (1997-1999)  уволен 11 марта с должности советника Председателя Конституционного суда РФ. Поводом для освобождения Владимира Овчинского от должности стала жесткая последовательная позиция в отношении проводимой реформы либерализации наказания. 9 марта в журнале «Однако» он опубликовал статью «Уголовное цунами», в которой профессионально обосновал все недостатки проводимой реформы. После выхода статьи Владимир Семенович был уволен.

«Сопротивление» публикует полный текст сатьи Владимира Овчинского.

Уголовное цунами

Госдума приняла поправки в Уголовный кодекс, в соответствии с которыми упраздняется нижний предел санкций в виде лишения свободы по 68 составам преступлений, в том числе по тяжким и особо тяжким преступлениям. Проект закона «О внесении поправок в Уголовный кодекс РФ» не был вынесен на всенародное обсуждение, хотя его последствия могут затронуть всех и каждого.

Модернизация уголовной политики в России — широко разрекламированный, едва ли не главный проект Дмитрия Медведева. Изначально этот проект назывался «гуманизацией» и предполагал смягчение санкций и более широкое применение альтернативных видов наказания, особенно по тем статьям, которые называются экономическими. Планировалось смягчение ответственности за ряд незначительных преступлений, а также перевод некоторых преступлений из уголовных в разряд административных правонарушений. Одна из главных целей реформы уголовно-исполнительной системы — сокращение общей численности осужденных.

Общество отнеслось с пониманием к этим инициативам. Все знают, что у нас много заказных дел и наказание за преступления, которые не связаны с причинением ущерба здоровью или жизни, часто бывает неадекватным. Все знают, что наши тюрьмы переполнены, что условия в них близки к садистским, что в них нередко оказываются совершенно не те люди, которые должен там сидеть. Однако на стадии реализации проекта начали возникать довольно странные метаморфозы.

Во-первых, Министерство юстиции открыто объявило о том, что их задача — именно разгрузка тюрем. Они хотят выпустить как можно больше народу, чтобы оставшимся было комфортно отбывать срок. То есть в тюрьмах должно остаться определенное, по их мнению, адекватное количество заключенных, которым в таком случае можно будет обеспечить человеческие условия существования.

Дальше происходит следующее: от имени президента Российской Федерации поступает блок поправок. Как правило, когда поправки исходят от первого лица, они не подвергаются анализу. Но никакого публичного или экспертного обсуждения этих поправок до того, как они поступили к Дмитрию Анатольевичу, не было. То есть граждане страны просто были поставлены перед фактом, что документ уже принят в первом чтении и что это серьезный шаг вперед на пути к либерализации уголовного законодательства в области экономических преступлений.

При внимательном чтении документа вместо экономических преступлений там обнаружились статьи, связанные с нанесением тяжких телесных повреждений, грабежом, разбоем, нанесением побоев, повлекших смерть, и даже с укрывательством информации о преступлениях. На практике это означает, могут не подвергнуться лишению свободы лица, осужденные за умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, угрозу убийством, изъятие органов или тканей человека, находящегося в беспомощном состоянии, незаконное помещение в психиатрический стационар и т.п. В этом же списке снижение ответственности за укрывательство преступлений. Получается, что опасные и особо опасные преступники и рецидивисты будут находиться на свободе, подвергаясь абсолютному минимуму наказаний.

Решать задачи минимизации числа осужденных посредством элементарного сокращения санкций по меньшей мере наивно, поскольку размер того или иного наказания на число осужденных не влияет. Сокращение численности «тюремного населения» возможно лишь при оптимизации криминальной обстановки и сокращении объемов фактической преступности и никак иначе.

Авторы законопроекта «О внесении изменений в Уголовный кодекс Российской Федерации» пишут, что за основу для «модернизации» взяты самые массовые статьи — те, по которым проходит большинство граждан, попадающих за решетку. Но это явно не экономические статьи. Статистика Верховного суда показывает, что с 2004 по 2009 год ничтожное количество людей получило серьезные сроки за тяжелейшие преступления — разбой, совершенный группой лиц, телесные повреждения, повлекшие смерть.

Мы написали массу писем во все фракции, руководителям обеих палат и в профильные комитеты. Правовое направление Госдумы тоже было в ужасе оттого, что вместо экономических в документах оказались «убойные» статьи. Никто не выступает против оптимизации уголовной политики. Но почему коррекции подвергаются статьи, касающиеся преступлений против личности?!

Надо сказать, что первую попытку отменить верхний предел по тяжким преступлениям Минюст предпринял еще два года назад. Теперь решили отменить нижний. Следующим шагом Минюста, по всей видимости, станет перелопачивание всего УК и УПК. У нас есть данные, что в недрах министерства готовятся документы, цель которых выпустить на свободу как можно больше заключенных и, желательно, не посадить новых.

Проект также допускает возможность сохранения условной меры наказания при совершении условно осужденным в течение испытательного срока нового умышленного преступления средней тяжести, к числу которых относятся кражи, мошенничества, умышленные причинения средней тяжести вреда здоровью, грабежи, вымогательства, угоны транспортных средств и другие наиболее распространенные преступления. Это значит, что если человек, совершивший преступление и получивший за это условный срок (домашний арест, подписка о не выезде), снова идет на преступление, тюрьма ему все равно не грозит. У него что, три попытки? Во всем мире, если ты нарушаешь правила домашнего ареста, ты наказываешься по своей статье еще более жестко.

Более того, сейчас стоит задача облегчить условно-досрочное освобождение.

Во всем мире разговор об УДО начинается с вопроса о том, компенсировал ли заключенный нанесенный им ущерб. Сделал ли он такую попытку или хотя бы стремится загладить свою вину. У нас заключенные освобождены от необходимости возмещать ущерб. Они кушают, играют в пинг-понг, ставят спектакли — все за счет государства. Если они и выплачивают компенсацию, то сначала должны отдать все в счет государства за свое содержание, и потом, если что-то останется, заплатить тому, кого они изуродовали.

Попытка общественности внести поправки, учитывающие права жертвы преступления, провалилась. Какова реакция на поручение президента, которое он дал по этому поводу 8 мая 2009 года, неизвестно. Но по реакции Минюста понятно, что чиновники ведомства не считают, что у потерпевших есть какие-то права и что их надо каким-то образом соблюдать. Объясняя свою позицию по проблемам жертв преступлений, чиновники выдвигают два невежественных, если не сказать ложных, тезиса. Первый — о том, что обеспечение конституционных прав потерпевших — это ужесточение наказания и увеличение количества тюремного населения, о размере которого они так пекутся. Второй тезис — что мировая практика компенсаций жертвам тяжких преступлений приведет к разорению бюджета страны.

В прошлом году я разговаривала по поводу законопроекта с министром юстиции г-ном Коноваловым и задала вопрос: считает ли он адекватным правосудие, которое работает в системе «государство — преступник», не учитывая того, что оно должно обслуживать в первую очередь заявителя. Система современного международного правосудия считает своей главной задачей не столько наказание преступника, сколько восстановление прав жертвы. Это позволяет снижать социальное напряжение в обществе, демонстрировать заботу государства о законопослушном гражданине. Я получила от министра гневную отповедь: наша главная задача — разгрузить тюрьмы.

Законы о том, чтобы быстро вытряхнуть заключенных из тюрем, принимаются непродуманно, галопом. Понятно, что поручения президента надо исполнять. Но есть два документа, которые должны быть приняты до того, как кого-то выпускать из тюрьмы. Это программы ресоциализации и надзора за освободившимися осужденными. Почему освобожденные часто совершают повторные преступления? Потому что у них нет ни кола, ни двора, ни денег, ни работы. Они обречены на то, чтобы через полгода снова оказаться в тюрьме. Но эти полгода — это наша жизнь, наше здоровье, до которых господам гуманизаторам нет никакого дела.

Получить УДО и сейчас легче легкого. Есть три критерия выхода по УДО. Первое — надо отсидеть половину срока. Второе — изобразить раскаяние. И третье — не иметь нареканий со стороны тюремного начальства. И все. Ни социальная опасность, ни компенсация нанесенного ущерба не оценивается. Заключенный отсидел полсрока за счет государства, пустил слезу… и его выпустили. Но Федеральная служба исполнения наказаний дошла до такого извращения, степень изощренности которого нам еще предстоит оценить.

Недавно на РЕН ТВ стартовала удивительная программа «Приговор», заявленная как совместный проект с ФСИН. У нас много на телевидении программ, имитирующих суд — «Суд идет», «Федеральный судья» и пр. Профессиональные судьи говорят, что такие передачи формируют у граждан ложное представление о правосудии, что эти программы вредны. Но то, что выпустил ФСИН совместно с РЕН ТВ — просто шедевр.

В студии двенадцать присяжных — «Большое жюри» — пересматривают уголовные дела, по которым отбывают наказание осужденные. Ведущий программы беседует в колонии с заключенными, у которых есть право подать прошение об УДО. Затем в студии присяжные, из которых шестеро — слесари и сантехники, а еще шестеро — режиссеры и дирижеры, известные журналисты, пытаются понять, раскаялся ли осужденный, не опасен ли он больше для общества и достоин ли УДО. Перед съемкой присяжным дают справочку, листа на три, о материалах дела. Дальше они с этой справочкой, за 45 минут, принимают решение. В первой передаче они рассматривали дело товарища, который убил своего годовалого ребенка.

Что тут сказать? Во-первых, это девальвация суда присяжных. Работа присяжных — тяжелый многомесячный труд. Человек, прежде чем проголосовать, месяцами ежедневно изучает дело, слушает, смотрит, сомневается, обсуждает. Это никак не делается за 45 минут по справке из трех листов. Я говорила с коллегой, которая принимала участие в этой передаче.

Программа записывается вперед на несколько эфиров. Она записывалась в восьмой передаче, все семь предыдущих приговоров были оправдательными. Каких же осужденных ФСИН предлагает в эту передачу? Там нет несчастных женщин, которые зарезали мужа ножом, за то, что он ее истязал или бил ее ребенка. Там наркокурьеры, убийцы детей… А решение программы «Приговор» будет направленно в суд в порядке поддержки просьбы о выходе на условно-досрочное освобождение. Учитывая, что эту программу соорудил ФСИН, это будет весомое мнение, едва ли не решающее.

Это приговор всем нам. Нас ждет не просто холодное лето 53-го года, а, может быть, даже что-нибудь и почище.

Многие эксперты подтвердят, что любые социальные волнения революционного толка на 90% осуществляют профессиональные криминальные круги.

Единственная задача, которую ставит перед собой эта публика, — массовый выход на свободу под видом гуманизации правосудия уголовников по средним и тяжким статьям. Грядет криминальная революция.