Новости

В Омской области к 15-ти годам лишения свободы приговорили преступника, который одну несовершеннолетнюю, связав скотчем, изнасиловал, а другую девушку, отказавшуюся вступать с ним в половую связь, расчленил и закопал в лесу. На фоне либерализации уголовного законодательства, проводимой Минюстом России, предполагающего отмену нижних пределов лишения свободы и ареста по 68 составам преступлений (в их числе: причинение тяжких телесных повреждений, грабежи, разбои и т.п.), составляющим значительную часть от общего числа совершаемых преступлений, российская «фемида» выносит очередной циничный приговор убийце-педофилу.

По сообщению Сибирского Агентства Новостей в Омской области осудили преступника, который одну несовершеннолетнюю, связав скотчем, изнасиловал, а другую девушку, отказавшуюся вступать с ним в половую связь, расчленил и закопал в лесу. Более того, маньяк пытался убить своего знакомого, связав его и изрезав ножом.

Как сообщает пресс-служба Следственного комитета по Омской области, перед судом предстал 32-летний инвалид второй группы Павел Семенов. Его обвинили в совершении преступлений, предусмотренных ч. 1 ст. 115 УК РФ (умышленное причинение легкого вреда здоровью), ч. 1 ст. 119 УК РФ (угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью), п. «а» ч. 3 ст. 131 УК РФ (изнасилование), п. «а» ч. 3 ст. 132 УК РФ (насильственные действия сексуального характера), ч. 1 ст. 105 УК РФ (убийство).
Приговором суда преступник на 15 лет определен в колонию строгого режима. Однако, по УДО он может выйти на свободу уже через 10 лет. Ему будет 42 года и он сможет, как и прежде получать от жизни все блага и удовольствия.

Между тем, согласно уголовному законодательству Российской Федерации данный субъект должен был получить с учетом обстоятельств и характера содеянного 25 лет лишения свободы или пожизненно. Одним словом, максимальный срок. Но этого не произошло. Вопрос, почему?

Другой пример.

В феврале 2010 года мы стали свидетелями беспрецедентного приговора, вынесенного судьей Дзержинского районного суда г. Санкт-Петербурга, в виде 6 лет лишения свободы условно подсудимому, который на протяжении 4 лет совершал в отношении своей малолетней племянницы насильственные действия сексуального характера и развратные действия. Опять же вопрос.

Еще пример. В феврале 2007 года четверо парней забили ногами насмерть молодого человека в дискоклубе «Эсмеральда» в Саранске. Четыре видеокамеры зафиксировали, как парни его вели в туалет, как потом выносили труп, мыли пол. На скамью подсудимых сел только один из них — и то, несовершеннолетний, — а остальные пошли свидетелями. Дело переквалифицировали в убийство по неосторожности и дали 120 часов исправительных работ! Два года ушло на то, чтобы посредством неимоверных усилий добиться пересмотра приговора. «Спасибо правозащитникам, которые обратились к Президенту», — говорила тогда мама убитого сына. Преступника все-таки осудили на шесть лет, но только одного. Остальных — нет. И подобных примеров масса. Одни вопросы.

Между тем, гуманизацию не остановить. С завидным упорством разработчики из стана Минюста России и «сочувствующих» пытаются сократить тюремное население Российской Федерации, разгрузить тюрьмы и следственные изоляторы. В России сегодня находится свыше 800 тысяч заключенных. Это примерно 600 заключенных на каждые 100 000 российских граждан. И это действительно очень много, во много раз больше, чем везде, если не считать США. А в ближайшие годы Минюст России планирует сократить тюремное население почти вдвое. У нас сейчас сидят больше, но и убивают в 18 раз чаще, чем в Европе, и в три раза чаще, чем в США. Такие данные были озвучены на одной из сессий Комиссии ООН по предупреждению преступности.

Но сокращать собираются только посредством количества заключенных, а не их качества. Естественно проще «бить по хвостам» и, тем самым, «сокращать последствия», чем пытаться искоренять причины.

В свое время Председатель Верховного Суда Российской Федерации Вячеслав Лебедев озвучил позицию, согласно которой «государственный подход должен заключаться не в том, чтобы в местах лишения свободы отбывали наказание как можно меньше осужденных, а в том, чтобы исключить случаи направления в соответствующие учреждения таких лиц, чье исправление возможно достичь иными, альтернативными видами наказания».

На сегодняшний день действительно назрела необходимость совершенствования практики назначения наказаний по различным делам за малозначительные преступления и преступления средней тяжести. Однако на свободе теперь останутся, обратите внимание, по закону, согласно новым поправкам в Уголовный кодекс, и матерые преступники и рецидивисты.

И опять же, сам Пленум Верховного Суда Российской Федерации еще в конце 2009 года принял 2 постановления, которые многие эксперты уже тогда назвали революционными. Первый документ касался практики применения судами мер пресечения в виде заключения под стражу, залога и домашнего ареста, а второе постановление разъяснило некоторые вопросы судебной практики назначения и исполнения уголовного наказания.

Если вкратце изложить интересующее нас постановление Пленума то, можно указать, что как только у суда возникают сомнения в выборе вида наказания, он обязан остановиться на том, что мягче. Опять же вопрос, почему?

Т.е. и при действующих Уголовном и Уголовно-процессуальном кодексах российские суды принимают решения вызывающие волны протеста и негодования среди населения.

А что, в случае принятия очередных гуманизационных поправок, будет мешать «фемиде» выносить мягчайшие решения, но уже в обозначенных законом рамках? И потом, какой подсудимый не будет всеми возможными способами пытаться «воздействовать» на суд, зная, что можно будет даже не только не сесть за решетку за то, что, например, сделал человека инвалидом, а отделаться условным сроком, штрафом или исправительными работами. Коррупция, говорите? Ну что Вы… Какие, право, глупости.

Все больше уверенности в том, что в ДТП с участием авто полпреда президента в Госдуме Гарри Минха виноват VIP-водитель Владимир Шугаев, появляется у следователей.

К настоящему времени уже шесть человек заявили, что видели, как шофер выехал на полосу встречного движения на Рублевском шоссе, где столкнулся с «Опелем» 23-летней студентки Елены Ярош.

Как стало известно «МК», в настоящее время в ГСУ при ГУВД Московской области допрошены шесть свидетелей, все они дали показания в пользу Елены. К слову, есть еще один человек (он пока не допрошен), который не видел сам момент аварии, но слышал разговоры очевидцев, утверждавших, что «БМВ» Минха не просто выехал на встречку, а с самого начала двигался по ней. Кстати, по информации правоохранительных органов, погибший Шугаев не был пристегнут в отличие от Елены Ярош.

Между тем поиски свидетелей ДТП продолжаются, в них активно участвует брат Елены Антон. Вместе с адвокатами парень ездит по маршрутным паркам на Рублевском шоссе и интересуется у водителей, не видели ли они эту аварию. Между тем в четверг Елене, проходящей лечение в Боткинской больнице, сделали операцию, продолжавшуюся 7 часов. Доктора восстанавливали сломанные руки и ноги, применяя специальные штифты. К слову, девушку пока потерпевшей в этой аварии не признали, она находится в статусе свидетеля ДТП.

МК

Как в России работает система защиты детства? Какие меры принимаются для регулирования прав несовершеннолетних и не противоречат ли они институту семьи? Нужна ли России ювенальная юстиция? Об этом в программе «Угол зрения» телеканала «Эксперт ТВ» журналист Александр Привалов побеседовал с учредителем и Председателем правозащитного движения «Сопротивление», членом Совета Общественной палаты РФ Ольгой Костиной.

— Здравствуйте, господа. Публика все больше интересуется тем, что очень расплывчато называется «ювенальная юстиция», а если говорить шире — положением дел с детьми, с преступностью против детей, с мерами, которые будут приниматься против преступности против детей, и с тем, не угрожают ли институту семьи принимаемые меры. В этом круге вопросов что успеем, мы сегодня обсудим, со специалистом, дважды специалистом. Во-первых, наш сегодняшний гость — руководитель межкомиссионной рабочей группы Общественной палаты по проблемам детства и молодежной политики, а во-вторых, наш сегодняшний гость — учредитель и председатель правления межрегиональной правозащитной общественной организации «Сопротивление», которая тоже занимается вопросом преступности против несовершеннолетних. У нас в гостях Ольга Костина. Здравствуйте, Ольга Николаевна.

— Здравствуйте.

— Насколько свирепа обстановка в этой области? Насколько она требует мер?

— Свирепа, требует не только мер, но и для начала осмысления.

— В общем осмысление всегда надо перед мерами.

— Конечно, но просто дело в том, что на сегодняшний день мы даже не уверены, что мы себе представляем объем проблемы, поскольку прицельно государство много лет не занималось исследованием в этой области. Единственное, что мы знаем, это исследования европейских специалистов и наших общественных организаций, и выводы эти чудовищные, конечно. То есть мы, например, не знаю, знают ли наши зрители, мы держим первое место как страна в мире по числу самоубийств среди несовершеннолетних и по числу убийств среди несовершеннолетних.

— Имеется в виду на единицу населения?

— Да. К сожалению, по этому замеру мы лидируем на сегодняшний день.

— Но я не думаю, что наше государство, по крайней мере по состоянию на сейчас, очень хочет узнать. Не далее как вчера я прочел где-то в интернете, что у российского государства не нашлось 2,5 млн рублей или 3,5 млн рублей для того, чтобы поучаствовать в международной программе по измерению наркомании среди несовершеннолетних, и мы не будем участвовать в этой программе.

— Ну, знаете, обустройство финансов нашего государства вообще есть удивительная загадка.

— А это даже не в обустройстве дело, это вопрос приоритетов.

—  Я могу сказать то, о чем я, к сожалению, уже была вынуждена писать. Это довольно старая история, я писала в свое время, когда готовили Шанхайскую выставку, и наш павильон, единственный из всех неразбираемый… Все павильоны выставки обычно утилизируемы быстро — наше грандиозное страшного вида сооружение стоимостью 40 млн долларов мы подарили Китаю, и оно было посвящено детям.

— А, так это там был презентован форсайт-проект «Детство-2030»?

— Конечно.

— Если мы успеем, я про это с вами еще поговорю. Действительно, с деньгами ладно. Мы пока плохо знаем ситуацию, но она, на ваш взгляд, очень нехороша?

— Даже то, что мы уже знаем, вызывает тревогу. Потому что самая большая проблема — в латентности этого вида преступления. То есть все-таки  процентное соотношению тех преступников, которые нападают на детей, посторонних им детей, на улице, в подворотнях, в пионерских лагерях, значительно ниже, чем та преступность, которая происходит в семье — в  тишине, за закрытыми дверями, зачастую в семье абсолютно внешне благополучной. Около 60% сексуальных преступлений происходит дома, и еще значительный процент от этого — это друзья семьи так называемые. И преступность эта, к сожалению, очень трудно вылавливается, потому что зачастую физически на ребенке нет никаких следов. А моральные следы нас ждут впереди.

— А такого же рода преступность в государственных и негосударственных детских учреждениях — она каким-то образом считается?

— Мы сейчас пытаемся подойти, первый подход к снаряду, со скандалами тоже, потому что зачастую милиция не имеет возможности пройти в детские заведения некоторые, особенно в коррекционные школы, например. Вот трудно, они просто не пускают.

—  Но это же безумие, так же не может быть!

—  Да. Вы не поверите, может быть, это не лучшая форма, но мы вынуждены, мы пытаемся сейчас соорудить закон, который бы позволял создавать ОНК — общественно наблюдательные комиссии. Аналогичный проект, вы знаете, есть в зонах, в местах лишения свободы, там есть общественные комиссии, которые проверяют состояние.

— Очень показательная параллель.

—  К сожалению, да. Мы пытаемся пробраться. Оказалось, что эти заведения зачастую более закрыты, чем места лишения свободы.

— И, видимо, не более комфортны.

— К сожалению, у нас есть подозрение, что да.

— Понимаете, я почему так усердно об этом спрашиваю — потому что я свидетель того, как из того крайне мрачного факта, что значительная доля насилия над детьми происходит в семьях, пытаются сделать вывод о том, что их оттуда надо просто массово забирать — и все будет в порядке. Вот депутат Думы госпожа Карпович прямо так и говорит: если что не так, государство возьмет этого ребенка и воспитает его. И не будет пускать в то место, где его воспитывают, и будет продолжать говорить, что насилие только в семьях. Я так понимаю?

— Вы знаете, у нас с самого начала эта дискуссия пошла по довольно нездоровому руслу. Честно говоря, за этим даже наблюдать стыдно — не то что вступать с этим в дискуссию. Потому что наше представление о ювенальных технологиях у одной части общества свелось к тому, что это технологии зверского разлучения семьи, то есть это когда государство вторгается в семью и на почве, например, бедности, как это принято у нас говорить, разлучает родителей с ребенком, что действительно недопустимо.  Второе представление — о том, что это единственная панацея и что все у нас алкоголики и наркоманы и детей надо изымать…

— Все, кроме говорящего, алкоголики и наркоманы.

— Конечно. Поэтому детей надо изымать. Истина на самом деле сложнее и лежит посередине. Более того, для каждой страны, исходя из условий социальных, политических, общественных, это индивидуальное решение, здесь нет какой-то единой шкалы, по которой все должны выстроиться. Ни одна страна мира так не выстраивается. Ювенальные технологии — это…

Чтобы было понятно нашим зрителям, когда вам будут в интернете, или в СМИ, или где-то на публичных площадках говорить одну или другую точку зрения, вы должны это понимать: мягко говоря, перед вами некомпетентный человек. Ювенальная технология — это набор, просто говоря…

—  Каждая технология это один методов, один из приемов…

—  Даже не в этом дело. Это некий набор правил, которые применяются к ребенку, к несовершеннолетнему, скажем юридически, при проходе его через систему правосудия. И все.

— В качестве нарушителя или в качестве жертвы.

— Или в качестве нарушителя, или в качестве жертвы. Все.

—  Абсолютно верно. Больше того, из тех ювенальных технологий, которые сейчас обсуждаются, есь некоторые абсолютно разумные.

— Безусловно. Допрос ребенка-жертвы… Он не может выдержать того, что может выдержать взрослый.

—  И взрослый не всегда может выдержать.

— Я вам больше хочу сказать. Поскольку наша организация входит в Международный европейский форум по правам жертв преступлений, есть такой, ему уже довольно много лет и им охвачено 26 стран Европы, так вот там идут дебаты о том, что в большинстве стран допрос ребенка-жертвы однократный. То есть следователь понимает, что у него один шанс, и больше шанса не дадут. Потому что запрещено травмировать психику.

— Насчет травмировать психику — это, наверно, правильно. А насчет однократности — я настолько не специалист.

— Народ спорит о том, что могут быть вновь открывшемся обстоятельства…

— Но это очень резкое ограничение, очень тяжело.

— Но я наблюдала колоссальные дебаты на конференциях о том, сколько раз можно и при каких обстоятельствах. То есть они уже обсуждают технологии, улучшении технологий.

— А тут, насколько я понимаю, пока у нас проблемы в обнаружении случаев, когда дети становятся жертвами того или иного правонарушения, и сама технология работы с ними. Я слышал про много случаев, в основном через интернет, конечно, которому веры нет никакой, но когда много-много дыма — может быть, есть огонь… Я слышал о случаях, когда совершенно явные, очевидные преступления против детей, которые отказываются расследовать.

—  К сожалению, да, у нас на контроле были такие случаи и есть сейчас. Я объясню почему. На самом деле ситуация в чем: главное даже не в технологии расследования, а в экспертной базе. Вот представьте себе ситуацию, не надо быть следователем, чтобы это понять, достаточно быть просто разумным человеком. Слово против слова. Жертва — 3-5-летний ребенок. Одна сторона утверждает, что (допустим, муж и жена в ссоре, в разводе, это часто бывает, пьющие иногда, бывает асоциальное поведение), что было с ребенком развратное действие… Я подчеркиваю, речь не идет об изнасиловании, где есть прямые следы, — есть поглаживание, есть облизывание детей, приучение к какому-то не вполне адекватному поведению, фотографирование всего этого… Ну, когда есть фотографирование — это хоть какая-то база. А представляете, нет ничего — ни следов на ребенке, ни следов внешних, и ребенок говорит то одно, то другое, то он помнит, то он не помнит… Ему 5 лет. Как узнать, это война родителей или это правда?

— А вы полагаете, что это можно узнать, что эта задача разрешима?

— Можно. Я хочу сказать, что если бы мы этого не видели, мы бы не обращались к президенту с предложением создать такой же центр, аналогичный европейскому или американскому — центр помощи пропавшим и пострадавшим детям, сейчас буквально на выходе это решение. Это центр, в котором сконцентрированы, в первую очередь, экспертные решения. Я хочу сказать, что я видела записи перекрестных бесед психотерапевтов с пострадавшим ребенком. Существует, как в фильме… Кто-нибудь смотрел хоть одну серию фильма «Обмани меня»?

— Да, наверно, популярная вещь.

— Есть технология, особенно если речь идет о ребенке, когда человек мимикой не сможет скрыть, даже если захочет, что с ним что-то происходило. У детей это еще проще, чем у взрослых — они не заточены скрывать.

— Но с другой стороны, они же страшно внушаемые. Поэтому если проводящий беседу психотерапевт давит….

— Невозможно, вылезет. Если психотерапевт давит — это другая история историй. Но у нас сейчас этих психотерапевтов найти днем с огнем… Способных на это.

— Тогда о чем разговаривать? Вы говорите, что надо создавать центр, и сами говорите, что нет специалистов для этого.

— Специалисты есть, их очень мало, но нужно создавать хотя бы место концентрации, которые будут потом читать эти лекции в вузах и т. д..

— Я вот слышал, что существует в тех же европейских странах, с которыми мы сотрудничаем, огромная сеть всевозможных организаций, которая занята этой проблемой с самых разных сторон.

— Конечно.

— Есть буквально в каждом городке, в каждом районе, во Франции например, приюты для матерей, &