Число преступлений, совершённых несовершеннолетними, сокращается, но тяжких среди них становится всё больше. Это следует из данных, приведённых в публикации «МК» (автор – Ева Меркачева): статистику для неё предоставили профессор-криминолог Игорь Мацкевич и старший советник юстиции Дамир Ережипалиев. Мы, как экспертная организация, редко обсуждаем публикации коллег, но этот материал ставит вопрос, который напрямую связан с нашим специальным докладом о профилактике вовлечения несовершеннолетних в преступные схемы. Нас интересует не столько «портрет» подростка, привлечённого к уголовной ответственности, сколько траектория, которая к этому привела.
Что показывает статистика?
Общее количество преступлений, совершённых несовершеннолетними или при их соучастии, сократилось с более чем 53 тыс. в 2016 году до 29 065 в 2025 году. Но за этим снижением скрывается структурный сдвиг:
– доля тяжких и особо тяжких деяний выросла примерно с 21% до 44%;
– число несовершеннолетних, вовлечённых в организованные группы и преступные сообщества, выросло с 62 человек в 2016 году до 521 в 2025-м – более чем в 8 раз; сегодня 54% подростков совершают преступления в составе группы;
– преступления с использованием информационно-телекоммуникационных технологий выросли с 4,7 тыс. в 2022 году до 8,8 тыс. в 2025-м – почти вдвое, это около трети всех преступлений несовершеннолетних: от дистанционного мошенничества, где подростки выступают дропами, до шантажа и вымогательства;
– в сфере незаконного оборота наркотиков число таких деяний выросло с чуть более 2 тыс. в 2022 году до 5 513 в 2025-м – речь идёт о целенаправленной вербовке подростков через соцсети и мессенджеры на роль «закладчиков».
Вывод очевиден: снижение общего числа преступлений не означает снижения рисков, если меняются характер деяний, способы вовлечения и роль внешних организаторов. Мы уже писали об этом в аналитическом докладе за 2025 год: традиционная «дворовая» преступность уходит на второй план, на первый выходит киберпреступность.
Кого мы видим на самом деле?
Абсолютное большинство несовершеннолетних правонарушителей – не воспитанники интернатных учреждений. Доля подростков, воспитывавшихся вне семьи, снизилась с 11% в 2016 году до 7% в 2025-м; 93% формально росли в семье. Типичный портрет: юноша 16–17 лет, учащийся, впервые привлекающийся к уголовной ответственности. При этом «формально росли в семье» не равно «из благополучной семьи»: почти 45% таких подростков воспитывались одним родителем.
Вербовка, инструктаж, контроль и управление действиями подростка всё чаще осуществляются дистанционно, без прямого контакта с организатором. В ряде случаев подросток оказывается одновременно и обвиняемым, и потерпевшим, и это новый вызов для правоохранительной и судебной систем.
Где система опаздывает?
Действующая система профилактики достаточно уверенно обнаруживает уже совершённое преступление, но значительно хуже видит путь, который к нему привёл: первый контакт, формирование доверия, первое задание, секретность, зависимость.
В публикации «МК» обозначено и показательное противоречие: центры временного содержания несовершеннолетних правонарушителей остаются недозагруженными, а СИЗО переполнены подростками. Данных о фактической загрузке учреждений по регионам в материале недостаточно, поэтому мы не беремся говорить о доказанной общероссийской закономерности. Но сам вопрос заслуживает самого пристального внимания: если у государства есть инструменты профилактического вмешательства, а оно реагирует преимущественно тогда, когда действия подростка уже получили признаки уголовно наказуемого деяния, возникает вопрос о своевременности профилактики.
Отдельная проблема – показатели эффективности. Предотвращённый вред учитывать в отчётности сложнее, чем раскрытое преступление, и это создаёт риск структурного перекоса.
Нужна ли комплексная экспертиза в каждом деле?
Криминологи предлагают законодательно закрепить комплексное психолого-психиатрическое исследование несовершеннолетних, подозреваемых в совершении преступлений. Это предложение напрямую связано с предметом нашего доклада: если подросток мог действовать под влиянием обмана, угроз или манипуляции, необходимо исследовать не только внешнюю последовательность его действий, но и обстоятельства принятия решений – мог ли он понимать характер и опасность своих действий, как на него повлияли давление и зависимость, понимал ли он реальную роль поручений в общей схеме, были ли признаки эксплуатации.
Мы поддерживаем саму постановку вопроса, но считаем, что подходить к ней стоит, возможно, иначе. Статья 421 УПК РФ уже требует устанавливать условия жизни и воспитания несовершеннолетнего, уровень его психического развития и иные особенности личности, а статья 196 УПК РФ предусматривает обязательное назначение экспертизы в определённых случаях. Значит, вопрос не в отсутствии у закона такой возможности, а в достаточности оснований, единообразии практики и полноте оценки криминального воздействия. Универсальная обязательная экспертиза по любому делу требует оценки необходимости и пропорциональности и несёт риск необоснованной медицинской стигматизации. Возможно, речь должна идти об отдельных категориях тяжких и особо тяжких дел. Рабочим вариантом могут стать и единые методические рекомендации, позволяющие вовремя выявлять случаи, где такая оценка необходима.
Что мы предлагаем?
Для нас принципиально важно различать три обстоятельства: сам факт противоправного действия, степень осознанности и самостоятельности подростка и характер воздействия со стороны вовлекающих лиц. Подросток может выполнять конкретное действие, не понимая всей схемы, не контролируя её развитие и не получая существенной части преступного дохода. Анализ траектории вовлечения должен дополнять, а не подменять уголовно-правовую квалификацию.
Мы считаем, что необходимо:
- разработать единые методические рекомендации, позволяющие своевременно выявлять случаи, где нужна комплексная оценка возможной эксплуатации подростка;
- рассмотреть обязательную комплексную оценку для отдельных категорий тяжких и особо тяжких дел вместо универсального требования ко всем делам;
- в каждом деле устанавливать, кто инициировал контакт, какие способы воздействия использовал, кто управлял действиями подростка и какие возможности выхода существовали;
- включить в оценку работы ведомств показатели предотвращённого вовлечения: сколько детей удалось защитить и сколько организаторов установить, а не только сколько подростков привлечено к ответственности.
На обсуждаемое снижение возраста уголовной ответственности Дамир Ережипалиев отвечает, что это «реакция на симптом», а не решение проблемы: по его словам, вслед за снижением возраста вербовщики переключатся на ещё более младших детей, поэтому упор нужно делать на раннюю профилактику. Игорь Мацкевич вспоминает наблюдение из своей прокурорской практики: подростки, впервые осуждённые в 14–16 лет, к 30 годам, как правило, оказывались в категории особо опасных рецидивистов. Мы абсолютно разделяем подход экспертов – профилактика должна начинаться раньше, чем у подростка появится судимость. В этом, по-хорошему и по большому счету, и заключается весь смысл правоохранительной работы – предупреждение преступления, а не «битье по хвостам». В ином случае государственная система всегда будет ловить не просто самого доступного в криминальной цепочке, но и самого незащищенного, которого в случае поимки сразу заменит другой несовершеннолетний. А конечные бенефициарные владельцы, организаторы, заказчики, пособники и вербовщики останутся безнаказанными.
Выявление подростка, установление факта противоправного действия и возбуждение уголовного дела не должны становиться конечной точкой анализа. Эффективность системы нужно измерять не только числом раскрытых дел, но и числом предотвращённых вовлечений.
Авторские аналитические модели траектории вовлечения и профилактики мы представим в специальном докладе.
Читайте также: Матвей Гончаров: снижение возраста уголовной ответственности не решает вопрос защиты детей от вербовки.
ФПП.