Новости

Каждый день приходят все новые сообщения о жестоком поведении подростков. Малолетки издеваются над одноклассниками, забивают насмерть пьяных или бомжей, насилуют, грабят и т. д. и т.п. А привлечь к уголовной ответственности их нельзя — по причине малолетства.

Рычагов воздействия на поведение детей-преступников не так уж и много. Один из них — спецшколы закрытого типа, куда помещают детей, совершивших общественно опасные деяния до достижения возраста, с которого наступает уголовная ответственность. В Москве такая имеется лишь одна — школа «Шанс» — новая и, по мнению специалистов, очень эффективная, прекрасно оборудованная и укомплектованная. Но сейчас столичный Департамент образования планирует ее закрыть.

Почему? Неужели в столице остались только законопослушные подростки?

Пить или не пить 14-летнему «мужику»?

Несмотря на крайнюю жестокость и цинизм детских правонарушений, все эти деяния остаются практически безнаказанными, если преступник еще не достиг возраста уголовной ответственности, который в России значительно выше, чем во многих других странах. Какие меры можно принять, скажем, к 13-летнему убийце, кроме помещения в закрытую спецшколу? Ну разве что пропесочат его разные серьезные люди в погонах. Поэтому такие дети часто совершают преступления до тех пор, пока не вырастают и не оказываются в местах не столь отдаленных.

Вице-президент Национальной ассоциации благотворительных организаций, к.ю.н. Нодари Хананашвили считает, что важна тщательная и кропотливая воспитательная работа с каждым ребенком, совершившим общественно опасное деяние, — этакое социальное садоводство:

— Чтобы не было повторных правонарушений, для такого ребенка нужно составить индивидуальную программу реабилитации, в которую обязательно должна входить возможность загладить вину, — так называемое восстановительное правосудие, — рассказывает Нодари Лотариевич. — Подобный подход культивируется в Японии, где самый низкий уровень преступности, а также в Канаде, Скандинавских странах, Новой Зеландии. У нас был подобный опыт, когда в Черемушкинском суде рассматривалось дело двух подростков, которые сломали дверь в подъезде. Сначала судья была склонна к условному приговору, но после обсуждения ситуации с социальным работником, вынесла такое решение: починить дверь в парадном силами самих подростков при содействии со стороны родителей. В результате отец одного из мальчиков купил «железо», дверной проем, и все вместе они починили дверь.

Урок оказался, во-первых, более наглядным, требующим участия подростков в исправлении испорченного имущества; а, во-вторых, приближенным к той точке, в которой было совершено деяние, что важно в воспитательных целях.

— С каждым случаем совершения ребенком правонарушения мы тщательно работаем, — рассказывает старший инспектор второго отделения отдела организации деятельности участковых уполномоченных полиции и подразделений по делам несовершеннолетних Елена Кондратьева. — Все зависит от тяжести содеянного. Например, если ребенка задержали за распитие алкоголя, то мы направляем его в наркологический диспансер. Но это просто рекомендация. Распитие спиртных напитков не считается общественно опасным деянием, ребенок понимает, что останется безнаказанным, и просто спивается. Вести его в диспансер или нет, решают родители, а они очень часто не считают нужным это делать. Один папа 14-летнего сына, которого задержали за распитие, страшно удивился: «А что тут такого? Ну выпил парень пиво, он же мужик». Правда, у нас много случаев, когда сами родители приходят и просят сотрудников полиции пообщаться с их ребенком, хотя он и не стоит на учете в КДН. Сотрудник полиции для подростков нередко куда больший авторитет, чем родители.

— Ну а если правонарушение серьезно, то есть общественно опасно?

— Сначала опрашиваются дети: пострадавшие, сами «злодеи», свидетели. Собирается характеризующий материал на ребенка, совершившего противоправное деяние, и его родителей. Потом это дело рассматривает комиссия по делам несовершеннолетних. Если характеристики положительные, если ребенок первый раз совершил проступок, то можно ограничиться беседой с ним и направлением к психологам. Если же дело плохо, то после длительной работы всевозможных специалистов и комиссий его направляют в специальную школу для детей с девиантным поведением…

Такие школы бывают двух типов — открытые и закрытые. Открытые отличаются от обычных только подходом, наличием специальных кадров, программой. Это не интернат, дети ходят туда из дома. Направляют в подобные учебные заведения по ходатайству школы, по просьбам родителей, которые не справляются с воспитанием, и по решению комиссии по делам несовершеннолетних. До недавнего времени такие школы были в каждом округе. Но, по мнению специалистов, скоро подобных учреждений будет куда меньше — школы перешли на подушевое финансирование, и получается, содержание ребенка в спецшколах для девиантных детей обходится бюджету очень дорого. Ведь в таком заведении каждому ребенку уделяется гораздо больше внимания, чем в массовой школе.

— С детьми в такой открытой школе работают психологи, воспитатели, специально подготовленные педагоги, — рассказывает руководитель Центра психолого-медико-социального сопровождения «ОЗОН» Евгений Цымбал. — Если родители могут контролировать ребенка, то нет смысла его дополнительно травмировать и изолировать от общества.

Нужен ли городу «Шанс»?

Однако для некоторых детей подобных мер воздействия уже явно недостаточно. Например, если семья малолетнего преступника, мягко говоря, социально неблагополучна и совершенно не способна исправлять ошибки в воспитании своего ребенка. Или же деяние, которое совершило такое «дитя», серьезно, относится к категории особо тяжких. По закону такого несовершеннолетнего могут направить в спецшколу закрытого типа. Подобных заведений в России 67. В Татарстане, например, который известен своей качественной работой с трудными подростками, в такую школу стоит настоящая очередь.

В Москве же долгое время вообще не было подобного закрытого учебного заведения. И наконец в 2004 году в Южном Бутове с помпой открыли специальную общеобразовательную школу для детей и подростков с девиантным поведением закрытого типа № 11 — «Шанс». С большой территорией, теплицами и бассейном. В этой школе, словно в республике ШКИД, малолетних правонарушителей должны круглосуточно и круглогодично перевоспитывать и делать из них полноценных граждан нашего общества.

С годами здесь сложился удивительный коллектив профессионалов, умеющих и любящих работать с таким, крайне сложным контингентом детей. Поэтому у выпускников крайне мал процент повторных правонарушений — лишь 8% из них снова взялись за старое. Для сравнения, по данным начальника воспитательного отдела Можайской детской колонии Натальи Федоровой, в ее учреждение после освобождения возвращается 60-70% подростков.

— Мы стараемся ребят не только воспитывать, но и дать им на базе школы хорошую и нужную профессию, — рассказывают сотрудники школы. — К нам каждый день звонят родители, которые умоляют взять их ребенка в нашу школу. Но это возможно только через суд.

Ведь «Шанс» — школа закрытого типа, в которой применяются меры принудительного воспитания. Школа обеспечивает защиту воспитанников от негативного влияния извне. Направление подростка в школу ограничивает свободу несовершеннолетнего, но он имеет право на каникулярный отпуск, выезды на экскурсии, в музеи, театры.

— Мы несколько раз направляли наших подопечных в эту школу, — рассказывает инспектор по делам несовершеннолетних Наталья Григорьевна. — Надо сказать, это крайне сложная процедура. Нередко комиссии по делам несовершеннолетних не хотят направлять такие дела в суд и по десятому разу дают маленькому правонарушителю «последний шанс». Очень часто это заканчивается тем, что он вырастает и попадает уже в настоящую колонию.

Кстати, в школу «Шанс» берут только здоровых ребят. Например, если у ребенка астма, или незначительное психическое расстройство, что часто встречается у девиантных подростков, его уже не направят в это учреждение — существует федеральный перечень заболеваний, которые являются «защитой» от закрытых школ.

— Помню, по одному 14-летнему подростку уже было и решение суда, но его мама, которая сама давно не могла справиться с сыном, о чем постоянно нам сообщала, никак не давала согласия на помещение сына в «Шанс», — вспоминает старший инспектор Елена Кондратьева. — А парень вел себя все хуже и хуже: под конец даже напал с ножницами на беременную учительницу. И только когда стал выбор: лишать мать родительских прав или отправлять мальчика в «Шанс», женщина решилась поместить туда сына. Там с каждым занимаются индивидуально, и действительно изменения у ребенка были самые положительные.

Примеров того, что закрытая школа работает очень эффективно, имеется немало. Но при всем при этом она практически не заполнена, сейчас на 70 сотрудников приходится всего 15 учеников. В чем же дело?

— Наша школа фактически межведомственная, учредителем является Департамент образования, а комплектуется она по решению суда, — говорит директор «Шанса» Эрик Стародубцев. — Возможно, многие судьи просто не знают об особенностях нашей школы, приравнивают ее к колонии.

Зачастую прокуратура не согласна с решением комиссии по делам несовершеннолетних о направлении подростка в суд, считая, например, что ребенок не совершает общественно опасного деяния, если выносит вещи из квартиры и продает их.

Сейчас в обществе активно обсуждают тему снижения возраста уголовной ответственности. А ведь можно внести изменения в закон, чтобы детей, совершивших общественно опасные деяния, направляли в закрытые школы. Ведь там уже наработан большой опыт эффективной работы с такими ребятами!

В столичном Департаменте образования, когда узнали, что я хочу написать репортаж о «Шансе», сказали с неудовольствием: пишите о любой другой школе для девиантных подростков, но только не об этой. В ближайшие месяцы она будет закрыта и перепрофилирована для работы с детьми с ограниченными возможностями.

— Печально, что в Москве не хотят работать с таким хорошо зарекомендовавшим себя инструментом, как закрытая школа, — констатирует психолог Светлана Лукичева. — У судов огромная инерция, они не готовы пробовать что-то новое. И это касается не только судей, так работают и многие комиссии по делам несовершеннолетних, и органы опеки.

Эту точку зрения разделяют многие опрошенные мною эксперты, работающие с малолетними правонарушителями, — полицейские, психологи, педагоги: такая школа, как «Шанс», столице необходима. Но ее, скорее всего, скоро не будет — как объяснил один из специалистов, попросивший не называть его имя, все дело в экономике. Сейчас провозглашена тенденция на укрупнение школ, и содержание такого закрытого учреждения никак не вписывается в эту тенденцию. Невыгодное дело — перевоспитание малолетних преступников, дорогое. Лучше делать вид, что их нет вовсе. Расплачиваться же за это придется и самим малолетним преступникам, которых пока можно исправи&#109

В Следственном комитете России завершено формирование специальных подразделений, которые будут заниматься расследованием преступлений, совершаемых сотрудниками правоохранительных органов. У этих особых следователей пошел отсчет первых уголовных дел.

После череды последних скандалов, когда достоянием общественности стали пресловутый отдел полиции «Дальний», и такие же «дальние» отделы в других регионах страны, откуда простые граждане не выходили вообще или выходили инвалидами, стало очевидным, для раскрытия преступлений, «оборотней в погонах» нужны особые специалисты. Не разгласим большого секрета, если скажем, что в среде профессионалов раскрытие преступлений людей в погонах признается высшим пилотажем. Такие дела считаются самыми сложными для расследования. Сотрудник органов владеет специальными навыками, знает, как надо «прятать концы в воду», как скрывать улики, не оставлять следов и уходить от погони. Именно поэтому, чтобы поймать профессионала, нужен еще более крутой профессионал.

На сегодняшний день структуры, которые теперь занимаются исключительно преступлениями полицейских, уже заработали как в центральном аппарате СКР, так и в регионах. Как рассказал корреспонденту «РГ» официальный представитель Следственного комитета Владимир Маркин, следователи, которые попали в эти отделы, уже приняли к рассмотрению наиболее громкие дела такой направленности.

Как складывается ситуация с преступлениями людей в погонах и почему об этом надо говорить серьезно и отдельно? Здесь есть проблема, и она не только в том, что такие дела изначально трудно раскрываются. Проблемы возникли, если можно так выразиться, в ведомственных разночтениях. Дело в том, что данные о «полицейских» преступлениях, которые приводят прокуроры, по закону надзирающие за следствием, и сами сотрудники СКР, в последнее время не просто разнятся, а зачастую противоречат друг другу.

Например, прокуроры считают, что Следственный комитет, как правило, отказывает в возбуждении уголовных дел по сообщениям о насильственных преступлениях, которые совершают должностные лица.

Для подтверждения своих слов приводят такие цифры — из 17 тысяч проведенных в 2011 году проверок возбуждено только 250 дел, то есть чуть более 1,5 процента. Действительно, жуткие данные. На это корреспонденту «РГ» в Следственном комитете сказали, что эти цифры вообще не поддаются проверке.

Ведь государственная и ведомственная статистика Следственного комитета не предусматривает сбор и обобщение сведений о совершении должностными лицами именно насильственных преступлений.

В целом же ситуация в стране с «полицейскими» преступлениями достаточно серьезная. Исходя из статистики, в 2011 году следователями Следственного комитета было возбуждено 4198 уголовных дел против сотрудников органов внутренних дел. В эти страшные цифры входит 87 дел — о совершении тяжких и особо тяжких преступлений против жизни и здоровья граждан, половой неприкосновенности и половой свободы личности. При этом было отказано в возбуждении уголовных дел по 60 367 сообщениям. Для тех, кто не знает, любые преступления могут выявлять в том числе и прокуроры и передавать тем, кому положено по закону их расследовать. Так вот, по данным ведомственной статистики СКР, в прошлом году по инициативе прокуроров выявлено и поставлено на учет в СКР 384 преступления, ранее известных, но по разным причинам не учтенных. В 2010 году таких преступлений было 389.

Прокуроры говорят, что предварительное следствие по таким делам ведется не очень успешно и считают, что в дальнейшем результаты ухудшатся. В СКР же утверждают, что у двух ведомств разные показатели, но прокуроры не учитывают, что в прошлом году преступность вообще сократилась на 8,5 процента, а особо тяжких стало меньше на 11,2 процента. Зачастую можно слышать, что уголовные дела в Следственном комитете расследуют очень долго. Особенно полицейские. Следователи соглашаются, что увеличение сроков расследования уголовных дел, безусловно, есть, но чаще всего это связано с тем, что сами следователи… стали лучше работать, раскрывая немало преступлений прошлых лет. А еще затяжки связаны с тем, что ведомству пришлось принять к производству в прошлом году очень много дел, так называемой «экономической направленности». Кстати, «экономических» стало больше на 21 процент. Это огромная цифра, которая включает в том числе и больше двух тысяч уголовных дел о налоговых преступлениях и 251 уголовное дело по фактам рейдерства. Кстати, по рейдерству расследований вообще стало в три раза больше.

Одна из причин увеличения сроков расследования дел — это отвлечение следователей на работу по ранее прекращенным и приостановленным делам, постановления по которым были отменены надзорным ведомством. В 2011 году число таких дел по сравнению с 2010 годом стало больше в два раза. Профессионалы видят то, что незаметно обывателю, — во много раз выросло число дополнительных проверок по инициативе надзорного ведомства. Например, в 2010 году прокуроры отменили 30 тысяч постановлений, по которым следователи написали отказ в возбуждении уголовных дел. В прошлом году цифра еще выросла — 48 тысяч постановлений. И сколько из этих перепроверенных отказов превратились в уголовные дела? В прошлом году — в 271 дело по стране. Переводим в проценты — 0, 6 процента. Есть еще одна не очень приятная цифра. В прошлом году следователи не приняли заявления по 775 фактам. Можно согласиться, что цифра серьезная. Если не знать, что следователи СКР рассматривают самое большое число сообщений о преступлениях среди всех следственных органов. Кстати, в МВД было в прошлом году больше 2 миллионов отмененных прокурорами постановлений.

Наталья Козлова, «Российская газета» — Федеральный выпуск №5793

Накануне Международного дня защиты детей (отмечается 1 июня) президент Владимир Путин встретился в Ново-Огарево с председателем Совета Федерации Валентиной Матвиенко.

Спикер Совфеда сразу призналась: у нее накопилась масса вопросов. В программе и в указах президента очень много говорится про защиту детей, и многое сделано, но все же проблемы остаются, обратила внимание она.

Матвиенко напомнила, как в ноябре на встрече Путина с советом палаты говорили о национальной стратегии в интересах детей. «Совет Европы очень настоятельно рекомендует принятие таких стратегий, и, в общем-то, в большинстве стран они есть», — сослалась на международное мнение глава Совфеда.

«Мы, Совет Федерации, Государственная Дума, с участием широкого круга общественных, неправительственных организаций, экспертов и специалистов в этой сфере — такую стратегию разработали, она прошла парламентские слушания», — доложила о проделанной работе Матвиенко.

По ее словам, и генсек Совета Европы очень высоко отозвался о концепции. «Это уже такой новый, современный язык, с учетом анализа ситуации, — предложения по тому, что и как нужно делать (это уже сформировано в документе)», — подвела итог спикер Совфеда и попросила Путина дать поручение концепцию рассмотреть, тем более что с министерствами она согласована, и есть даже проект указа, проработанный с государственно-правовым управлением администрации президента.

«Мы считаем, что очень важно, не затягивая, ее принять и дать поручение правительству, исполнительным органам регионов подготовить на основе этой стратегии конкретные программы действий», — предложила Матвиенко. Она также добавила, что из всех проблем были выбраны самые острые, «которые находят социальный отклик в обществе», и в документе есть пути их решения. Программа рассчитана на срок до 2017 года.

Помимо концепции, у Матвиенко была еще одна просьба — как можно быстрее подготовить ратификацию принятых Советом Европы факультативных протоколов к Конвенции о защите детей. Их подписали уже 154 страны. «Мы последние полгода очень плотно работали с министерствами и ведомствами: нужна была законодательная база, чтобы она соответствовала и создавала условия для ратификации этой конвенции», — сообщила глава Совфеда и добавила, что препятствий для ратификации больше нет.

«Вы знаете, насколько остра эта тема, Владимир Владимирович: и насилие по отношению к детям, педофилия, детская порнография (что творится в интернете, в средствах массовой информации — часто просто за гранью), — поэтому ратификация этих документов позволит нам действовать в соответствии с международными нормами и правилами, принимать свои внутренние решения, — пояснила Матвиенко. — Поэтому я хочу Вас попросить дать поручения по ускорению их ратификации».

Еще спикер Совфеда попросила поручить рассмотреть подготовленный сенаторами законопроект об институте уполномоченного по защите детства. «В Совете Европы и других международных организациях считают, что уполномоченный при президенте — все-таки это должен быть независимый институт, который бы самостоятельно работал», — заметила она.

Между тем

Владимир Путин возглавит российскую делегацию на саммите Россия — Европейский союз 3-4 июня в Санкт-Петербурге, сообщила пресс-служба Кремля.

Кира Латухина, «Российская газета» — Федеральный выпуск №5793

Красивый, в стиле голливудских фильмов, побег из Вологодской колонии (напомним, что в марте этого года заключенный улетел оттуда, как волшебник, на вертолете) обнажил слабые места ФСИН. Несмотря на заявления властей о новых системах безопасности за решеткой, стало очевидно — что-то тут не так. Иначе число побегов бы не выросло и зэки бы не названивали на волю с мобильников. В той же Вологодской области не так давно одного зэка-беглеца застрелили во время «марш-броска» к тюремным воротам. Мужчина преодолел защитную полосу, и ни одна из систем безопасности не сработала. Почему? Насколько легко сегодня сбежать из мест не столь отдаленных и почему зэки фактически захватили власть на некоторых зонах  рассказал член экспертного совета ФСИН Евгений ПАРУШИН.

— Любая исправительная система должна иметь три основных компонента — защита общества от криминальных элементов, их наказание и исправление. А российские тюрьмы только защищают общество от данных элементов. Грубо говоря, загоняем осужденных за колючую проволоку и ставим вышки. Мы приближаемся к венесуэльскому варианту тюрьмы, принцип которой — охрана (причем безжалостная) периметра. Внутри заключенные пусть делают что хотят. Там наркотики, убийства… У нас от Венесуэлы лишь одно отличие — мы стремимся контролировать дисциплину внутри, лечим и прилично кормим арестантов.

— Вы явно преувеличиваете.

— Вы думаете? Давайте посмотрим процент исправившихся. В венесуэльскую тюрьму повторно попадает каждый первый (из тех, кто выживает в ней), в нашу — 70%. Сухая статистика. А ведь доказано, что исправительный эффект однозначно зависит в том числе и от технических средств контроля. Я могу сказать, что на сегодняшний момент то, что закупается ФСИН, — это исключительно контроль периметра плюс электрические замки в лучшем случае. Я с 2007 года занимался технической стороной ФСИН — интегрированными системами безопасности. Согласно нашей концепции, акцент должен был делаться на системах контроля внутри учреждения. Это позволило бы убить двух зайцев — защитить слабых заключенных и бороться с предательством.

— Вы про какое предательство — про коррупцию?

— Да. У младшего персонала зарплата крохотная, а пронос на зону даже одного сотового телефона дает хорошую «прибавку». Плюс давление на семьи сотрудников со стороны криминала. По официальной публикуемой статистике, во время «шмонов» изымают до 300 телефонов в зоне, где сидит 1000 человек. Это как, по-вашему?

Но если сотрудник УИС будет понимать, что наказание неотвратимо и он сам окажется по ту сторону решетки (а он знает, как там некомфортно), то ни за что не рискнет. Изначально в концепции ФСИН речь шла о новом поколении систем безопасности, которые бы полностью делали прозрачной жизнь колонии или СИЗО.

— И что же вам помешало их внедрить?

— Наша идея вызвала страшное сопротивление, потому что это было всем невыгодно. Ведь за кроткий срок эксплуатации новой системы сразу было выявлено масса случаев проноса неположенных предметов. Как полагаете, персоналу это понравилось? Мы успели оборудовать только одно учреждение — московское СИЗО № 4, именуемое в народе «Медведь». Да и то только один корпус, поскольку на большее не хватило ни средств, ни энтузиазма. А там теперь тотальный контроль — в каждой камере есть видеодомофон для переговоров с постом и видеокамера, дающая общую картинку. И многие проблемы были решены. Остались те надзиратели, для которых важнее спокойно работать. Они живут на одну зарплату.

— А как удалось добиться, чтобы арестанты не портили видеоглазки?

— Одним педагогическим талантом заставить наших заключенных не замазывать видеокамеры мылом, зубной пастой или просто вешать на них тряпки очень сложно. Но решение было простым: одна видеокамера контролируется другой, они работают в паре. И видно, кто подошел и что сделал.

— Во многих СИЗО уже есть камеры в коридорах.

— Однако через несколько месяцев после установки некоторые начали почему-то барахлить. Причем исключительно те, которые смотрят на критически важные места. Есть даже соответствующее заключение комиссии.

Недавно директор ФСИН Александр Реймер дал команду провести анализ ситуации по закупке интегрированных систем безопасности за 4 года. Выводы комиссии неутешительны — объемы из года в год падают. В 2010 году было принято явно незаконное решение о закупке ИСБ на закрытом аукционе «во избежание лоббирования интересов коммерческих структур и разглашения государственной тайны». В числе приглашенных не оказалось организаций, поставлявших ИСБ раньше и имеющих опыт работы с ФСИН. Цена системы выросла в разы (стоимость комплекта с 3-4 миллионов в начале 2008 года поднялось до 30 миллионов рублей), уровень требований существенно снижен. И главное — полученное оборудование где-то на 1 миллиард рублей до сих пор не введено в эксплуатацию.

— Почему? Где оно?

— Никто не знает, где оно, — может, на складах в регионах, может, еще где. Оказалось, что контракты заключались так, что производитель нес ответственность только за поставку. О монтаже и обслуживании во время эксплуатации там и речи не было.

— Какого уровня эти «пропавшие» системы безопасности?

— Начала 2000-х годов, а то и ниже. Очень слабенькие для такой структуры, как УИС. Для завода, где уровень предательства очень низкий, они бы подошли, но не для тюрьмы, где, повторюсь, коррупция, давление криминала… Ну такой у нас менталитет, такой мир, какой смысл это обсуждать? Это просто надо принять как данность и хладнокровно учитывать.

— И в чем именно слабость этих систем?

— Вообще существуют системы безопасности трех видов: ориентированные «на вход» (то есть проникновение), «на уход» и на контроль внутри. Вот, скажем, на атомной станции защищены периметр и территория, но она абсолютно не контролируется на уход. В случае чего оттуда можно легко удрать. Но тюрьма должна иметь все три вида системы безопасности. Те, что были закуплены, ориентированы «на вход-уход», но абсолютно не защищены от внутреннего предательства и не контролируют полностью территорию.

— Системы «Пахар М», «Сова», «Микрос» — это старье?

— Не то чтобы старье, но у них один принцип и акцент на охрану периметра. Тотальный контроль там не предусмотрен.

— Но они не срабатывают даже «на выход». Взять одну только Вологодскую область. Один заключенный на вертолете улетел, другого застрелили, потому как преодолел 30-метровую защитную полосу и экранное ограждение…

— Та система была не новая, это во-первых. Во-вторых, существует понятие временной стойкости. Лучшие системы охраны периметра штаб-квартиры НАТО имеют временную стойкость 2 недели. Тюремные же должны быть рассчитаны на целую человеческую жизнь, потому что человек попадает за решетку на годы и заключенные опыт передают друг другу. Времени у арестанта на то, чтобы спланировать побег, — море. Жулик, сидящий за решеткой и мечтающий удрать, знает до микронов расположение камер, датчиков, зоны контроля. Это проверяется элементарными вещами.

— Как, например?

— Многие зэки, как известно, держат кошек. Думаете, только для уюта? Кошка зачастую используется для контроля радио- и лучевых датчиков. Швырнули ее за хвост и смотрят — сработала ли сигнализация или нет и через сколько прибегут охранники. И нет ничего удивительного в том, что заключенный в Вологодской колонии преодолел все инженерные заграждения. Убили его, потому как действовали по инструкции. Второго не расстреляли только потому, что вертолет был гражданский, с опознавательными знаками и никто не знал, как быть в такой ситуации (прецедента-то не было). Но в обоих случаях побег бы не удалось организовать, если бы была хорошая внутренняя система безопасности. Ведь тот заключенный, сбежавший на вертолете, все время перезванивался с подельниками. Это раз. Он вступал в контакт с руководителями колоний. Это два. И те 13 побегов, что были совершены за последнее два года, могли быть также связаны с предательством.

— А почему не ставят глушилки для мобильников?

— Все попытки не увенчались успехом. Первая (это было в Бутырке) была просто фантастическая по эффекту. Вся связь в округе вырубилась. Три сотовых оператора были в гневе и обещали выставить ФСИН счет на миллионы.

— А маломощных глушилок разве нет?

— Есть, но их надо ставить десятки. Это очень дорого. Тем более что за относительно небольшие деньги эти системы быстро снесут. Нужно идти другим путем, повторив опыт наших зарубежных коллег. Речь идет о перехвате и подавлении конкретных сотовых номеров (этой системой, кстати, пользуются жулики для автоподстав).

— Так почему она до сих пор не внедрена УИС?

— Это никому не надо. Потому это нужно прописать на законодательном уровне. И ведь после того, как это сделают, начальник учреждения, его замы смогут спокойно разговаривать по мобильникам, не мучаясь. Для них сеть будет открыта, для остальных закрыта. В Бельгии есть еще одна форма борьбы с телефонами в тюрьмах. Контроль за всеми исходящими и входящими с территории звонками дается спецслужбам. И они вычисляют — кто, кому и когда звонил, после чего всех наказывают. И не нужно никаких судебных решений на прослушку этих разговоров, потому что такие звонки изначально вне закона.

— Внедрены системы безопасности, сверяющие отпечатки пальцев, радужку глаза?

— Всем бы этого хотелось, но — нет. Я лично участвовал в попытке ввода такой системы. Она была изготовлена Институтом спецтехники и связи МВД России. И основная проблема знаете, с кем была? С правозащитниками и адвокатами. Они были категорически против. Мы объясняли: это делается не для того, чтобы адвоката отловить и посадить, а чтобы его просто идентифицировать. Чтобы жулик не дал ему в следственном кабинете по голове и не вышел с его документами на волю. Но нам доказать не удалось. Все приборы пришлось отключать. Это был провал.

— Но, может, не зря адвокаты волновались? Давать свои отпечатки пальцев не каждый хочет.

— Прибор не брал отпечатки пальцев в традиционном понимании. Он не сканировал их навсегда, а просто выдавал по ним код. Причем тот был с вероятностью ошибки 1 на миллион. То есть по одному этому коду могли совпадать пальчики 150 жителей страны. И эту информацию невозможно было использовать как доказательство или еще что-то.

— А вероятность, что с пальцев содрали шкуру, была?

— Минимальная, потому как он реагировал на теплые пальцы.

— Сейчас активно внедряются браслеты. Они помогут?

— Европа в начале 2000-х выделила России деньги на приобретение партии электронных браслетов. Их тогда купили. Опробовали. Одновременно с изучением импортных систем разрабатывались аналоги и нашими производителями. Опытные образцы работали получше импорта и были в несколько раз дешевле даже в малых сериях. Но никто не ответил на главный вопрос — зачем? Что мы собираемся контролировать — чтобы человек не перемещался за пределы отведенной территории? Нужно понимать, что такое браслет. Вот пишут, что он управляется из космоса, какие-то спутники. Это бред. Браслет — всего лишь радиометка, даже не датчик. Как в телефоне есть база и трубка, так и тут: база и браслет. Система определяет по GPS положение базовой станции и обнаруживает только выход радиометки, размещенной в браслете, из контролируемой зоны. Если это работает в Ам

Родственники приговоренного к 120 часам обязательных работ Алексея Акульшина в шоке. Молодого здорового парня 1987 года рождения, уроженцу Красного Кута, которого они видели последний раз перед отправкой в колонию-поселение №11, выдали им через несколько дней, всего изувеченного и с пришитой к бездыханному трупу головой.

Как рассказала «ТемаСаратов» сестра Алексея Акульшина, Александра, ее брат был помещен в колонию (село Усть-Золиха Красноармейского района Саратовской области), после того как не смог выйти на выполнение общественных работ из-за перелома ноги.

«Сразу приехала полиция и его как был, прямо в гипсе увезли в колонию, не помогла ни справка о болезни, ни мольбы его престарелой матери. Это были жестокосердные роботы. Они швыряли его не смотря на прелом ноги, издевались, смеялись над тем как он хромает. Забрали в колонию его 10 мая, а уже 15 позвонили и сказали, что 14 он умер от остановки сердца. Сотрудники колонии предложили матери отказаться от того что бы забрать тело Алексея, мол того похороним сами а вы не переживайте. Но как это так — откажитесь. Тут мы и почувствовали неладное. Когда приехали в колонию, то ее работники нас промурыжили до вечера, хотя мы и прибыли вовремя. А когда взглянули на Алексея, то были просто в шоке. Он был весь в гематомах. Тело — сплошной синяк. А голова была завернута в пакет. Оказалось, что они ее просто пришили! Зачем!?! Почему они убили его!?! Кто дал этим зверям право издеваться над нашими детьми? После того как мы пожаловались на УФСИН в прокуратуру то прокурор смеялся нам в лицо и говорил что это и не синяки были, а трупные пятна! Вы представляете это? Нигде в России нет справедливости. Нас убивают и унижают, и никакая власть не в силах остановить этот беспредел. Сколько еще нужно крови для того чтобы палачей из УФСИН наконец уволили и наказали так же как издевались над заключенными они?»

Правозащитник Виктор Синаюк считает, что федеральный центр должен срочно вмешаться в деятельность регионального УФСИН,

«Единственное что можно услышать от сотрудников УФСИН это разглагольствование о соблюдении законности и порядка на территории колоний и тюрем. Однако это достигается террором заключенных, непринятием от них жалоб и халатным рассмотрением заявлений о нарушении их прав. Думаю, что если бы соответствующие органы обращали бы внимание на потребности осужденных, а не наживались за их счет и не пользовались дарами УФСИН, то и порядка было больше и смертей меньше. А пока мы имеем совершенную деградацию регионального УФФСИН, ведь такого бардака как в Саратовской области нет пока нигде. И это факт! А в чем был виновен Алексей Акульшин, я конечно не понимаю. За что можно убить молодого здорового человека? Наверное, только за то, что просил соблюдать его права, это ведь в ведомстве господина Гнездилова на каждом шагу!».

ШТУРМ Новости

«Родители любят младшую сестру, а меня — нет…», «Брат приходит домой поздно, кажется, у него расширены зрачки…», «Со мной не хотят дружить в классе…», «Я не хочу жить…» — эти невидимые миру слезы видят, а вернее, слышат психологи-консультанты детских телефонов доверия. О том, как работают эти службы, мы говорим с Юлией Концовой, руководителем детского телефона доверия «Гаврош» (Москва).

Какие детские исповеди требуют немедленных действий?

Юлия Концова: Ну, такие звонки есть всегда. Дети подчас становятся заложниками тяжелых жизненных ситуаций, в которой оказываются взрослые. Например, умирает один из родителей. Другой замыкается в своем горе, ему нужно время, чтобы это пережить. И ребенок, только что испытавший тяжелейшую травму, остается без поддержки самого главного в его жизни человека. Он оказывается в абсолютном одиночестве и не может ни с кем поговорить о своей боли. А она у маленького человека ничуть не меньше, а иногда и сильнее, чем у взрослого. За 8 лет работы «Гавроша» к нам поступило около 13 тысяч звонков, и всегда есть такие, что трудно забыть. Наши сотрудники до сих пор вспоминают: в первый год позвонил восьмилетний мальчик. Он рассказывал о том, как влюблен в девочку из класса. Как у него замирает сердце, когда он видит ту девочку, как у него перехватывает дыхание. При этом ребенок находил такие слова, говорил с таким чувством, которому позавидовал бы взрослый.

Мне сразу вспомнилась любовь моего сына в 1-м классе, но я тогда отнеслась к этому очень серьезно…

Юлия Концова: Ну, родители все разные и по-разному относятся к проблемам своих детей, многие — просто не видят их. Жизнь у нас очень активная, мы живем в мегаполисе, и все тут настроено на выживание. И порой родители — вовсе не потому, что они плохие, — настроены в отношении ребенка лишь на то, «чтобы был сыт, одет, нормально учился». На другое уже просто не хватает сил и времени, часто — именно сил. Приходишь домой после рабочего дня, переездов в общественном транспорте, пробок, магазинов, — и энергетически совершенно опустошен, тебе уже не до разговоров. А детям очень важно, чтобы с ними говорили, чтобы их слушали. И не про дежурное родительское «Как дела в школе?». Детям очень хочется услышать «Как у ТЕБЯ дела?».

Что называется, — «родители, почувствуйте разницу»… А влияет ли наша изменчивая жизнь на характер детских проблем?

Юлия Концова: Нет. Есть три-четыре темы, которые всегда в лидерах. Это — взаимоотношения с родителями; отношения с противоположным полом и сверстниками; учебные проблемы и проблема самоидентификации, когда ребенок пытается понять, кто он и как устроен мир. И, если говорить о каких-то тенденциях, в последние годы больше звонков на последнюю в этом ряду тему. «Почему и зачем» здесь бывают самые разные: «Зачем я нужен своим родителям? Почему взрослые говорят хорошее, а поступают по-плохому? Почему жестокость и наглость в противостоянии доброму побеждает?» Дети же не слепые, они видят, как порою устроена жизнь, что есть такое правило успешности, как идти по головам ближних. И пытаются разобраться.

Видимо, чаще такие звонки бывают от подростков?

Юлия Концова: Конечно, потому что именно подростки задаются такими вопросами. У детей доподросткового возраста они просто не возникают, а все, кто старше 18, уже имеют на большинство из них свои ответы. Да, современные подростки достаточно агрессивны. Дети так устроены, что любое поведение, которое они демонстрируют, это — механизм, который призван помочь им выжить. Но агрессия в них не замещает окончательно душевную ранимость и, как следствие, чувство незащищенности перед этой жизнью. Помните, как назвал период подростковости Толстой? — «Пустыней отрочества».

Дети большие выдумщики, к тому же в силу возраста могут неверно оценивать какие-то жизненные обстоятельства. Ну, к примеру, наказанный ребенок начинает фантазировать, не чужой ли он своим родителям, не приемный ли. Как удается отличать такие «фантазийные» звонки от тех, которые про реальные проблемы ребенка?

Юлия Концова: О, это — довольно просто. Когда начинаешь задавать уточняющие вопросы, если все «по правде», — ребенок отвечает вдумчиво. Держит очень глубокие, наполненные паузы, когда понимаешь, что он при этом собирается с мыслями и пытается найти верные слова, чтобы его поняли. А если ребенок фантазирует, у него очень быстро на все находятся ответы, которые часто противоречат друг другу. Но, понимаете, мы выслушиваем любого, набравшего наш телефон. Если кто-то начинает фантазировать, это ведь не без причины, это тоже говорит о какой-то проблеме в его жизни. И, значит, с ним надо работать. Например, звонит девочка и выдает себя за взрослую женщину, у которой проблемы в семье, — за этим же явно проглядывает какая-то проблема самого этого ребенка.

Неужели и такое бывает?

Юлия Концова: Бывает. Наши дети сейчас, к сожалению, устремлены в телевизор, во все эти идущие нон-стопом мелодраматические сериалы, которые трогают детскую душу, рождают фантазии, где ребенок видит себя главным персонажем. Часто, как и в сериале, — «обиженным», «страдающим». Детская психика так устроена, что это рождает чувство тревожности. И чтобы от него избавиться, ребенку требуется «проиграть» все. Это, как если, к примеру, мальчик в детсаду стал свидетелем трепки, которую воспитательница задала другому ребенку. Он подсознательно ставит себя на место наказанного, это его пугает. И тогда, придя домой, он в течение часа начинает «наказывать» всех подряд — игрушки, сестру, родителей. Он таким образом проигрывает напугавшую его ситуацию, он ее «проживает», и это позволяет избавиться от чувства тревоги.

Случаются ли звонки, когда вы понимаете, что ребенок на грани самоубийства?

Юлия Концова: Когда ребенок звонит нам и говорит, что хочет покончить с собой, мы всегда воспринимаем такой звонок как голос жизни. Ни один человек не хочет умирать. И когда ребенок обращается с этим к нам, он хочет от нас помощи. Он хочет не сообщить нам, как и почему будет умирать, он хочет поговорить, как ему жить. Как ему пережить эту боль. Есть много исследований: ни один человек, большой ли маленький, не совершает самоубийство, не предупредив в той или иной форме кого-то из близких о своем намерении. И, если ребенок обращается с этим к нам, значит, такого человека в своем окружении он не нашел. Или, что скорее, его боль так никто и не услышал. Мы для него — последняя инстанция.

Недавно по России прокатилась волна подростковых суицидов, вину за нее возлагали в том числе на популярные у подростков сайты самоубийц. В чем причины такой популярности?

Юлия Концова: Да ведь реальное понимание того, что человек смертен, приходит в подростковом возрасте. Тогда же, когда начинается тот самый поиск самоидентификации с его вопросами о смысле жизни, о том, что есть смерть и что за нею. Им важно про это поговорить, потому что их это тревожит. Но у нас в обществе табу на тему смерти. Мы ее избегаем. И у меня есть свое предположение, почему сейчас получили такое распространение сайты самоубийц. Потому что у подростка есть потребность обсуждать эту тему. А взрослые боятся с ним об этом говорить. Но говорить со своим ребенком нужно. Именно такие беседы: о самоценности жизни; о том, что, пока человек жив, нет непреодолимых проблем; о том, что лишь смерть непоправима, — могут быть надежной страховкой, что ваш ребенок не станет посещать те страшные сайты, а попав в беду, не задумается о суициде.

Приходится ли сотрудникам вашей службы выслушивать детские жалобы на сексуальное домогательство взрослых?

Юлия Концова: Да. Но у этих обращений есть одна особенность. В нашей практике ни один ребенок не говорил о таких вещах с первого же звонка. Потому, что у этих детей доверие к взрослым разрушено подчистую. Ведь так же, как и в случаях с суицидом, ребенок, как правило, рассказывает о происходящем с ним близким, а ему не верят. Ему кажется, что все против него. И, чтобы решиться еще раз кому-то довериться, нужно очень много времени. Порой, информация о таких вещах всплывает в10-15-м, чуть ли не 20-м разговоре. И происходит это, лишь когда он убеждается, что человек на другом конце провода ему поверит. Это очень важный, переломный момент в таких историях, когда к ребенку приходит понимание: есть люди, которые поверили и, значит, помогут.

Но как же вы можете помочь? Это ведь всего лишь телефонное общение. И потом как быть с незыблемым принципом анонимности и конфиденциальности таких служб доверия?

Юлия Концова: Как правило, мы привлекаем взрослых со стороны ребенка. Когда он окончательно поверит и нам, и в то, что не все взрослые в этом мире «враги», он уже не стремится к анонимности. И мы помогаем ему понять: кому из его окружения можно довериться? Как правило, такой человек находится — дети начинают вспоминать, что есть где-то родные тетя-дядя, есть мамина подруга, есть в спортшколе уважаемый тренер… И они уже вполне охотно сообщают имена и как с этими людьми нам можно связаться. Ребенок с радостью даст вам такую информацию, когда убедится, что вы ему верите и вы на его стороне.

 

8-800-2000-122 — общероссийский детский телефон доверия; 8-499-134-81-81- служба помощи «Гаврош».

В 82 регионах России работают около 300 детских телефонных служб доверия. Из них 200 подсоединены к единому общероссийскому номеру. К сожалению, он длинный. Во многих странах действуют телефоны, которые ребенок легко запомнит — из двух-трех, максимум четырех цифр.

«Российская газета» — Федеральный выпуск №5788

МВД закупает химические ловушки, с помощью которых сыщики угрозыска намерены ловить воров-карманников и борсеточников. Приманки замаскированы под кошельки, пачки денег и коробки с товарами. При краже ловушки взрываются, обжигают грабителя едким перцем и метят его одежду и тело несмываемой краской.

Заказчиком одной из таких партий химических ловушек значится Управление МВД по Тульской области. Сыщики угрозыска заказали несколько видов приманок: муляжи пачек денег, кошельки и бумажники, пластмассовые коробки. Принцип их действия одинаков — при попытке забрать ловушку, выдергивается чека, после чего из спрятанной внутри упаковки капсулы выстреливается краска ярко-малинового цвета. Отмыть эту краску в бытовых условиях фактически невозможно. «Зона поражения» ловушки составляет 1–1,5 м. Одновременно с «окраской» образуется и аэрозольное облако — некоторые экземпляры могут содержать слезоточивый газ, жгучий чилийский перец или раствор с неприятным запахом.

Стоимость одной ловушки в зависимости от маскировки составляет от 500 до 1,5 тыс. рублей. Полицейские готовы заплатить за 200 экземпляров около 100 тыс. рублей.

В пояснении к заказу полицейские сообщают, что таким образом они намерены бороться с «кражами из сейфов, касс, шкафов, ящиков столов, а также для облегчения розыска и своевременного задержания преступника в случае совершения преступлений».

Один из опытных оперативников Центрального аппарата МВД пояснил «Известиям», что первые химические ловушки милиционеры впервые начали использовать еще в 1960-е годы.

— Тогда эти ловушки относились к «специальным химическим веществам» и имели гриф секретности. Сейчас он снят. Среди оперативников они традиционно назывались «родамин» — по названию красящего порошка, который находился внутри, — рассказал «Известиям» сыщик.

По его словам, вылетавший из ловушки порошок оседал на теле и одежде человека и не смывался около двух недель. Обычно он имел коричневый цвет, а при попытке смыть его водой становился более ярким.

Оперативник отмечает, что чаще всего такие средства использовались после поступления заявлений о росте краж в каком-либо общественном месте.

— Однажды моему отделу поручили разобраться с валом краж кошельков и личного имущества в одной из московских детских больниц. Поймали воров с помощью такой химической ловушки, — вспоминает офицер МВД.

Известный адвокат, а в прошлом полковник МВД Евгений Черноусов поясняет, что ловушки также помогают охранным структурам и инкассаторам. Однако он утверждает, что такие приманки не часто помогают раскрыть хорошо подготовленные ограбления — прохожие и патрульные редко обращают внимание на человека, заляпанного краской. Профессиональные воры или грабители всегда продумывают пути отхода и стараются избегать людных мест.

— Следы на одежде или теле грабителя считаются лишь дополнительным доказательством его вины. Преступников вычисляют все-таки благодаря оперативной информации от агентуры, — пояснил «Известиям» Евгений Черноусов.

Юрий Исаев, гендиректор подмосковной компании «Септима», производящей химические ловушки, рассказал «Известиям», что подобная продукция разрабатывалась еще в советское время в НИИ Спецтехники МВД. Затем ловушки стали выпускать несколько частных предприятий.

— В 1993–1994 годы закупки происходили централизованно, но к 1998-му наступило затишье. Некоторое оживление началось лишь в последние годы, — говорит Исаев.

По его словам, к ним часто обращаются сотрудники уголовного розыска, вневедомственной охраны, а также различные службы безопасности. МВД пока ограничивается отдельными региональными закупками, хотя наблюдается постепенный рост закупок.

Представитель «Септимы» подчеркивает, что сейчас в химических ловушках уже не используется родамин, а другие более совершенные краски, например кармин, которые проходят все необходимые исследования в петербургской НИИ токсикологии.

— Мы можем сделать любой камуфляж. Кошельки закупали несколько лет назад службы безопасности Шереметьево, боровшиеся с кражами из багажа пассажиров, мы выступали экспертами сразу на пяти процессах в суде, — вспоминает Исаев.

Он также отметил, что в последнее время пользуются спросом ловушки в виде упаковок наркотических средств, коробки патронов, а также «фирменных» ящиков различных компаний, у которых воруют товар.

Владимир Баринов, «Известия»