ФПП

Каждый час одна женщина в России умирает от рук своего супруга или родственников. Однако закона о домашнем насилии российский парламент до сих пор не принял. Ответственность за эту ситуацию американский Bloomberg частично возлагает на Владимира Путина и Российскую православную церковь, поскольку именно их стараниями в стране поддерживается «то, что они считают традиционными российскими семейными ценностями».

«Бьет, значит, любит» — эту поговорку испытали на себе многие россиянки. Почти четверть женщин России постоянно страдают дома от сексуального или физического насилия. Причем 87 процентов из них после этого не обращаются ни к врачу, ни в полицию, поскольку не ожидают от властей никакой помощи, пишет Bloomberg.
 
Россия – единственный член «Большой восьмерки», где сексуальное насилие не признается в качестве отдельного преступления. Даже бывшие советские республики – Молдавия, Киргизия и Украина – внесли его в Уголовный кодекс. А два месяца назад это сделала Саудовская Аравия – а там женщины даже не могут водить машину и появляться на публике с непокрытой головой, напоминает издание. В качестве наказания там предусматривается год в тюрьме и штраф размером в 13 тысяч долларов. В России же, по информации журналиста, максимальный штраф за домашние побои составляет 40 тысяч рублей.
 
«Россия плетется в хвосте, когда речь заходит о защите женщин на законодательном уровне, — считает представительница Human Rights Watch по делам женщин Гаури ван Гулик. – Экономические издержки от домашнего насилия невероятно высоки, так что это важно не только для женщин, это важно для развития самой страны».
 
Однако, возможно, в скором времени российская Госдума рассмотрит законопроект о домашнем насилии – эксперты надеются, что это может произойти уже в 2014 году. Подобный закон позволил бы доводить случаи побоев до суда и мог бы обеспечить жертвам изолированность от их обидчиков. А главное, такая норма закрепила бы законодательно понятие домашнего насилия.
 
Однако у закона есть и свои противники. Так, например, член Общественной палаты Ольга Костина считает, что преследовать нужно только самые серьезные случаи домашнего насилия, иначе это приведет к распаду браков.
 
Такого мнения придерживается и Русская православная церковь, которая назвала законопроект «антисемейным». «Между государственным вмешательством в семейную жизнь и разрешением проблем при помощи священника или психолога, через мудрость родственников должен быть баланс», — заявил официальный представитель Московского патриархата Всеволод Чаплин.
 
Активисты, которые борются за провозглашенную Путиным «русскую идентичность», предлагают меры, которые должны, по их мнению, укрепить семьи. Так звучит идея увеличить в 75 раз госпошлину за развод – до 30 тысяч рублей. Также они хотели бы больше поощрять семьи, которые воспитывают более трех детей. Эти мысли поддерживает и российский президент Владимир Путин, хотя сам он развелся со своей женой Людмилой после 30 лет брака, напоминает издание.
 
Однако пока полиция, следователи и судьи не спешат помогать жертвам домашнего насилия. Вместо этого они пытаются уговорить их помириться с мужьями. «Русские женщины добрые. Мы многое прощаем», — приводит Bloomberg слова одной из таких женщин.

ИноТВ

Глава МВД России Владимир Колокольцев выступает за введение уголовной ответственности за экстремистские преступления с использованием интернета, чтобы недопустить перерастание националистических настроений в экстремистские проявления, передает ИТАР-ТАСС.

«Серьезной, вызывающей у нас обоснованное опасение тенденцией является все более активные стремления вовлечь в эту сферу нашу молодежь. Фиксируются и пресекаются попытки радикально настроенных личностей проникнуть в фанатскую среду, провоцировать на совершение противоправных акций. Принимая во внимание тот факт, что большинство молодых ребят активно используют интернет в качестве средства общения, одной из основных наших задач является борьба с деятельностью экстремистских групп в глобальной сети», — заявил Колокольцев.

В этой связи он предложил проект федерального закона, предусматривающего уголовную ответственность за совершение преступлений экстремистской направленности с использованием интернет-пространства.

Он напомнил, что «события «народного схода» в столичном районе Бирюлево Западное, когда желание людей выразить свое сочувствие семье погибшего и недовольство местными властями были использованы отдельными провокаторами для попыток совершения хулиганских действий, являются наглядным примером».

Газета.Ру

Сергей Вячеславович, наиболее трудна судьба поправок к Закону «Об обращении лекарственных средств». Минздрав за последний год обнародовал четыре варианта этого законопроекта. Есть ли надежда на то, что в эту сессию поправки будут приняты?

Сергей Калашников: Этот закон, принятый в 2010 году, к сожалению, был абсолютно неудачным. Он никак не улучшил ситуацию с лекарствами, а по многим позициям значительно ухудшил. В обществе к нему всегда было негативное отношение. И Комитет по охране здоровья с января 2012 года, как только приступил к работе в новом составе, озаботился проблемой наведения порядка в системе обращения лекарственных средств. В течение полутора лет шла и еще продолжается дискуссия о том, что конкретно нужно менять. Достаточно показательно, что по этому закону интенсивно работают три экспертных совета, хотя под каждый закон обычно создается один. На сегодня мы имеем некую концепцию системы обращения лекарственных средств. Она достаточно далеко уходит от того, что было до 2010 года, и требует, по сути дела, не поправок в закон, а самостоятельного закона. Потому что мы не можем латать одну дырку в законе, не затрагивая все остальное. Я считаю, что правильнее было бы создать новый рамочный закон об обращении лекарственных средств и медизделий. И на его базе разработать еще несколько законов, конкретизирующих каждое из этих направлений. Но год назад новый минздрав, принимая нарекания медицинской и пациентской общественности к 61-ФЗ, взялся подготовить законопроект поправок. К сожалению, он до сих пор не внесен в Думу официально и все еще находится на стадии согласования.

Но ведь правительство поставило жесткие сроки для его принятия.

Сергей Калашников: Да, и они уже прошли. Мы в своем комитете стоим перед некоей развилкой: то ли попытаться доработать этот законопроект, тем более, что диалог с минздравом у нас есть. Или вносить свой законопроект, который тоже подготовлен. Но это совершенно иной вариант, значительно более емкий и регулирует более широкую сферу. Но здесь мы тоже столкнулись с дилеммой: вносить ли сначала базовый закон, и потом конкретные законопроекты по отдельным направлениям? Или начать с противоположного — вносить отдельные законопроекты, а потом объединить их рамочным законом? У нас есть целый ряд подготовленных законопроектов. Это закон об обращении медизделий, закон о финансировании и использовании орфанных лекарств. И еще два законопроекта, хотя и в менее доработанном виде, связанные с системой контроля за обращением лекарственных средств, в том числе и с регулированием ценообразования. К сожалению, по этим направлениям мы вынуждены работать в пожарном порядке. Ведь с 1 января вступает в силу положение о том, что все фармацевтические предприятия должны начать работать в соответствии с новыми GMP-стандартами.

Ваше недавнее заявление о том, что этот переход надо задержать еще на год, вызвало громкий резонанс в профессиональном обществе. Ведь сроки перехода на стандарты GMP уже много раз переносились.

Сергей Калашников: Национальный стандарт GMP принят только что, в конце сентября. Успеют ли за оставшиеся три месяца предприятия перейти на него? Ведь только сертификация производства по GMP, как показывает опыт, занимает не менее года.

Ваши оппоненты говорят: те предприятия, которые хотели получить сертификат, давно все сделали и сертифицировались по европейским стандартам GMP. А кто не хотел и не мог, тот никогда и не перейдет. Что же, мы из-за них задержим переход на современные стандарты производства?

Сергей Калашников: Конечно, можно покупать автомобили в Японии и Америке, Китае и Корее, а можно создать свою автомобильную промышленность. Лекарства — это даже не автомобили, это часть системы национальной безопасности. Если нет отечественной фармацевтики, то мы всегда будем лечиться вчерашними лекарствами. Сейчас мы пользуемся дженериками, которые уже зачастую списаны в других странах. Из 350 фармацевтических предприятий 50 готовы к переходу, но 300 — не готовы. Если мы эти 300 угробим, а мы их угробим, если с 1 января они перестанут производить лекарства, то мы никогда целевую программу «Фарма-2020» не выполним.

Но кто же мешал им постепенно подготовиться к переходу на новый стандарт?

Сергей Калашников: А как они могли готовиться, если самого стандарта не было? Наши правила GMP все-таки отличаются от европейских, хотя и близки к ним. Но там немало нюансов. Приведу один пример: производственное помещение не должно иметь ни одного пылесборника — значит, плинтусы должны отсутствовать, какая-нибудь трубочка на стене, какой-нибудь висящий проводочек. Это другие оконные рамы, другая краска на стенах… Я не уверен, что кто-то, кроме современных заводов, которые у нас построили зарубежные компании, сможет это сделать. Те, кто говорят, что и пусть устаревшие производства закроются — «умерла, так умерла», они просто борются за более выгодное место под солнцем. Кроме того, мы в Таможенном союзе. У нас на рынке достаточно велика доля белорусских лекарств, а Белоруссия на GMP пока не переходит. Тут много нюансов, которые говорят о том, что спешить не надо.

Это ваша личная позиция или принятое комитетом решение?

Сергей Калашников: Это моя личная позиция, я изложил ее и членам комитета, которые со мной согласились, и руководству минздрава. Не согласились только самые бойкие фармацевтические фирмы, потому что они почуяли в переходе определенные выгоды для себя, и не согласился минпромторг, потому что он виноват в создавшейся ситуации. Стандарт должны были подготовить еще в прошлом году. Точно так же возникает вопрос, почему минпромторг до сих пор не создал систему инспектората, без которого переход на GMP невозможен? Ведь эта норма закона принята еще в 2011 году. Я понимаю, что для министерства два года — не срок. Но для меня это показатель неспособности решать те задачи, которые перед ним поставлены, причем задачи, затрагивающие миллионы людей.

Недавно со своими инициативами по совершенствованию лекарственного рынка выступил и минфин. Это перерегистрация всех зарегистрированных в России лекарств, новая система регистрации цен на них и т.д. Как вы относитесь к этим предложениям?

Сергей Калашников: Это абсолютно разумный подход. Сегодня мы имеем огромное число зарегистрированных ЛС — больше, чем в любой нормальной стране. Часть из них вообще не эффективна, у части не доказана эффективность, а часть признана негодной по качеству. Безусловно, наводить порядок нужно, но не в пожарном порядке, а постепенно. Правы и те, кто говорит, что по второму разу пройти адов круг регистрации — тяжелое удовольствие. Поэтому вначале нужно установить новые правила регистрации. И это должны быть не те идиотские правила, которые есть сейчас. Самый яркий пример — это то, что лекарства, прошедшие международные клинические испытания, согласно этим правилам должны по новому кругу проходить их в России. Если вся Европа их употребляет, и мы хотим быстро получить эти современные лекарства, зачем же пускать людей еще раз по тому же кругу и с колоссальными затратами? Я считаю, эта новая система регистрации должна быть облегчена по форме при более жестком содержательном подходе, по жестким осознанным критериям. И самое главное — ее стоимость. Я совершенно не понимаю, почему нужно платить такие бешеные деньги за процедуру регистрации, как сейчас. Это абсолютно не приемлемо. Стоимость регистрации должна быть минимальной, общество заинтересовано в том, чтобы хорошее лекарство пришло на рынок как можно скорее.

Депутаты регулярно работают в регионах. Как там сегодня ситуация с лекарственным обеспечением? Что будет с передачей на их уровень полномочий по закупкам лекарств для больных по программе «Семь нозологий»?

Сергей Калашников: Если у нас в 2011 году было 13 регионов-доноров, то сейчас осталось только 7. Это означает, что остальные испытывают дефицит бюджета. Из многих регионов сообщают, что средства на лекарственное обеспечение и высокотехнологическую медпомощь уже закончились. Что касается передачи с 1 января 2014 года финансирования программы «Семь нозологий» на уровень субъектов, то я против по двум причинам. Первая: вместо одного конкурса по централизованной закупке, где можно всегда «нагнуть» производителей и снизить цены, у нас будет проводиться огромное количество конкурсов в субъектах, а это значит, что туда придут посредники. Посредник всегда продает дороже, чем производитель, значит, возрастут затраты на эти лекарства, и без того дорогие, и большинство субъектов не смогут их закупить — пострадают больные. Со всех сторон плохо.

Сильно ли ударит по здравоохранению оптимизация бюджета, которая связана со снижением темпов роста нашей экономики?

Сергей Калашников: Хотя у нас финансирование здравоохранения резко отстает от развитых стран по проценту ВВП, в принципе оно не такое уж маленькое. Но эти средства надо тратить рационально. А мы этого не делаем, прежде всего потому, что не занимаемся структурной перестройкой здравоохранения. Нельзя, исходя из финансовой целесообразности, придумывать какие-то экзотические способы финансирования, что, в конечном счете, для бюджета окажется дороже. Вот было принято решение о том, что муниципальные учреждения здравоохранения должны оказывать платную помощь: пусть, мол, сами зарабатывают на свое содержание. Но это привело к тому, что резко снизились качество и доступность медпомощи. Этим мы полностью подрубили само здравоохранение. Нельзя, чтобы в госучреждениях оказывались платные услуги. Как только это происходит — всё, бесплатной медицины нет.

Но многое зависит и от законов, которые принимаются здесь, в Думе. Какие планы у комитета на осеннюю сессию?

Сергей Калашников: У нас в портфеле 52 законопроекта, которые мы должны рассмотреть. Наиболее важных несколько. Во-первых, поправки в закон об основах охраны здоровья граждан, принятый в ноябре 2011 года. Когда его принимали, все медицинское и пациентское сообщество было против. И практика показала все тупики этого закона. Сейчас к нему подготовлен огромный пакет поправок. Еще один — закон о донорстве тканей и клеток. Он проходит стадию согласования в правительстве. Нужны поправки и в закон об обязательном медицинском страховании. Мы навесили кучу функций на ФОМС, но он от этого страховым не стал. Нужно менять законодательную базу. Эти законы подготавливаются с участием большого круга экспертов, затем широко обсуждаются. Минздрав декларирует, что прислушивается к мнению экспертного сообщества. Сейчас уровень его взаимодействия с экспертным сообществом, с Национальной медицинской палатой, с Пироговским съездом врачей действительно несоизмеримо выше, чем в прежние годы. Я надеюсь, что это дает нам шанс принять разумные законы.

«Российская газета» — Федеральный выпуск №6220

ФЗ N 131 о местном самоуправлении относит некоторые вопросы охраны покоя граждан к компетенции глав муниципалитетов. Для этих целей им предлагается создать свою муниципальную милицию. Однако о том, как именно должна строиться работа новых милиционеров, закон умалчивает. Зато недавно на федеральном уровне был принят другой законодательный акт, разрешающий отправлять в отставку глав, если они, например, допускают на своей территории межнациональные конфликты. «Чтобы реально влиять на ситуацию, в распоряжении главы должны быть необходимые рычаги для поддержания порядка», — рассказал «РГ» исполнительный директор Совета муниципальных образований Подмосковья Олег Иванов.

Согласно законопроекту, руководство милиции будет не назначаться сверху, а избираться населением

Таким рычагом и станет муниципальная милиция. Планируется, что ее руководство будет не назначаться сверху, а избираться населением либо Советом депутатов муниципального образования. Это, по мнению авторов законопроекта, обеспечит должное качество работы милицейского начальства. К компетенции нового органа предполагается отнести, например, охрану порядка при массовых мероприятиях, часть вопросов по паспортному контролю и контролю в сфере потребительского рынка и всю профилактическую работу по предупреждению преступлений.

Количество сотрудников нового органа охраны порядка будут определять местные власти в зависимости от возможностей местных бюджетов, на которые и упадет содержание милиции. Это один из самых спорных вопросов законопроекта — все понимают, что зарплата новых милиционеров не должна сильно отличаться от того, что получают полицейские, иначе работать в милицию никто не пойдет. Поэтому концепция законопроекта предусматривает необходимость закрепления за муниципальными образованиями дополнительных доходных источников: отчислений от федеральных и региональных налогов и сборов, а также установление дополнительных местных налогов.

ПРАВО

Официально комментировать проект закона о муниципальной милиции в МВД России не стали — дескать, не мы его готовили, не нам и обсуждать. Но аналитики правоохранительного ведомства считают, что такой проект ждет, мягко говоря, трудная судьба.

С одной стороны, есть Закон «О полиции», где однозначно сказано о едином источнике финансирования полиции — федеральном бюджете. Следовательно, никаких других вооруженных формирований, «кормящихся» из бюджетов местных муниципалитетов, быть не может. Надо ли напоминать, что в этом постулате есть соображения большой внутренней геополитики, когда в зародыше пресекаются ростки возможного сепаратизма?

Да и не только сепаратизма, но и банальной коррупции, когда милицейский начальник, целиком и полностью зависевший от главы местной администрации, послушно, как золотая рыбка, выполнял любые, даже самые нескромные пожелания «хозяина» района. И нынешние сетования авторов законопроекта, что, мол, местные руководители не могут предотвратить без собственной милиции межнациональные конфликты, а их за это все равно снимают с должностей — от лукавого. Снимают их совсем за другое — опять же за чиновничью коррупцию, отсутствие контроля за миграцией и торговлей. А уж о взаимодействии с полицией губернатор или мэр всегда может договориться — при желании, разумеется.

С другой стороны, есть своя правда и у инициаторов законопроекта. Из центра далеко не всегда виднее, что лучше в том или ином небольшом городке или даже деревне. Не потому ли в иных районах напрочь исчезли опорные пункты и даже райотделы полиции, а в Москве и Подмосковье вообще не стало пеших патрулей? А независимый от местной власти начальник полиции чаще стремится выполнить указание из центра, не всегда продуманное, а не внять нуждам своего района.

Отдельный и весьма щепетильный разговор о деньгах. Известно, что с отменой так называемых «мэрских» денег зарплаты московских полицейских практически уравнялись с зарплатами их коллег из регионов. Но есть же разница в ценах в столице и, скажем, в Рязани. И если теперь в регионах на замещение должности сотрудника полиции объявляется настоящий конкурс с тремя, а то и десятью претендентами, то в Москве и Подмосковье очередь за погонами, увы, не стоит.

Аналитики МВД категорически против и выборности полицейских начальников. Их главный аргумент — сомнение в объективности избирателей. Ну, ладно, могут пройти выборы «шерифа» в каком-нибудь крупном промышленном или культурном центре. А если в колымском поселении, где живут сплошь бывшие зэки? Кого они себе выберут — пахана?

Да, ответственность и даже отчетность полицейских перед населением прописана в законе. И даже выведена чуть ли не прямая зависимость карьеры сотрудника от доверия людей. Правда, на практике это претворяется пока как-то не очень.

В общем, в дебатах по законопроекту будет сломано немало копий, и не факт, что он будет принят. Очень похоже на то, что со сменой руководства МВД начался очередной пересмотр концепции всей «полицейской» политики. Мол, давайте разберемся, правильно ли была проведена переаттестация, туда ли идет реформа и вообще нужна ли она была? Звучало мнение, что даже знаменитое сокращение личного состава на двадцать процентов стало возможным только из-за завышенных показателей результатов борьбы с преступностью. Мол, преступлений стало в разы меньше. Вот руководство страны, исходя из этих докладов, вполне логично и решило — а зачем нам так много полицейских?

Очевидно, что закон, если он претендует на статус федерального, должен учитывать реалии и потребности всех российских регионов. Если, допустим, Москва или Санкт-Петербург могут себе позволить раскошелиться на муниципальную милицию, то как быть, скажем, с Тулой или Благовещенском? Да и надо ли им это?

Подготовил Михаил Фалалеев, Российская газета

Общественная палата создаст рабочую группу по подготовке предложений к законопроекту об объединении судов. Об этом вчера сообщил глава комиссии Общественной палаты Анатолий Кучерена.

«Тема объединения Верховного и Высшего арбитражного судов России активно обсуждается в обществе, — сказал он. — Но юристы и практики понимают, что самое важное — это понять, что от такой реформы получит рядовой гражданин. Это очень сложный вопрос, и в Общественной палате будет создана рабочая группа по совершенствованию проекта».

Напомним, недавно в Госдуму был внесен президентский законопроект, предлагающий объединить два высших суда в единую инстанцию. Вчера в Общественной палате прошел «круглый стол», на котором известные правоведы обсудили эту инициативу. Например, зампред Высшего арбитражного суда Татьяна Андреева задалась вопросом, каким образом будут прекращены полномочия действующих судей высших судов? По закону о статусе судей, их полномочия могут быть прекращены в связи с упразднением суда, если судья отказался от перевода в другой суд. А это значит, что автоматически снимать с судьи мантию лишь потому, что суд перестал существовать, нельзя.

Между тем многих правоведов встревожило положение о создании специальной комиссии, которая должна экзаменовать кандидатов на посты в высший суд. Значит ли это, что и действующим судьям высших судов придется проходить спецпроверки и тянуть билеты? Представители Госдумы уже заявляли, что действующим судьям ничего подобного не грозит. Тем не менее юристы утверждают, что текст законопроекта в нынешней редакции поблажек действующим судьям высших судов не дает. Другой вопрос: что будет с электронными базами Высшего арбитражного суда? Сохранится ли возможность у предпринимателей после объединения судов подавать иски через Интернет? Останется ли электронная база арбитражей такой же прозрачной и удобной, как сейчас?

В свою очередь, судья Конституционного суда РФ в отставке Тамара Морщакова обратила внимание, что система арбитражных судов сегодня выстроена по так называемому экстерриториальному принципу. Иными словами, апелляционные и кассационные суды не привязаны ни к конкретным регионам, ни к федеральным округам. Вчера многие правоведы говорили о том, что такой же принцип, когда судебная сеть не совпадает с сетью чиновничьей, необходимо распространить и на суды общей юрисдикции.

«Международный опыт показывает, что все государства приняли, как аксиому необходимость специализации судов, — заявила вчера заведующая кафедрой уголовно-процессуального права Московского государственного юридического университета имени О.Е. Кутафина Лидия Воскобитова. — Это объективный процесс: общественные отношения усложняются. Отказаться от специализации — значит понизить качество правосудия». Поэтому сливать воедино полностью арбитражную систему и систему судов общей юрисдикции, считают правоведы, неразумно. Надо продумать, как сделать, чтобы единый Верховный суд страны сохранил все лучшее, что наработали арбитражи. Кстати, во многих странах специализированные суды как раз замыкаются на единый высший суд.

Владислав Куликов, Российская газета

Когда дело рассматривается коллегией судей, у кого-то из людей в мантиях могут возникнуть некие соображения, не укладывающиеся в приговор. Эти «мысли по поводу» можно изложить на бумаге в качестве особого мнения. Однако разглашать их в ходе оглашения приговора нельзя. Поэтому нередко осужденные остаются не в курсе, что кто-то из судей думал не в такт.

Иногда участники процесса находили запечатанные конверты с особым мнением в томах уголовного дела, когда знакомились с материалами. Но, как поясняют правоведы, это скорее было делом случая. Между тем, еще несколько лет назад законами было закреплено право судей Конституционного суда России, а затем и арбитражных судей на обнародование особого мнения. Для судов же общей юрисдикции подобных правил пока не установлено.

Теперь закон, который был разработан Минюстом, вводит такую процедуру. О наличии особого мнения судьи будут объявлять во время оглашения приговора. При этом председательствующий суда разъяснит участникам процесса их право в течение 3 суток заявить ходатайство об ознакомлении с особым мнением судьи, а также сам срок ознакомления.

В свою очередь судья, оставшийся при своих мыслях, обязан в течение 5 суток изготовить особое мнение и подшить к делу. Заявить ходатайство об ознакомлении с особым мнением судьи в уголовном процессе вправе осужденный, оправданный, их адвокаты, прокурор и потерпевший. По словам авторов документа, он был разработан в целях реализации определения Конституционного суда России от 17 января 2012 г., в котором были рассмотрены вопросы соответствия Конституции Российской Федерации положений статей 301 и 312 Уголовно-процессуального кодекса в той степени, в которой данные нормы препятствуют ознакомлению с особым мнением судьи по уголовному делу. Конституционный суд тогда признал, что нормы (теперь уже прежние) не противоречили Основному Закону. Тем не менее он указал в своем определении, что такая правовая позиция не препятствует законодателю урегулировать вопрос о допуске осужденного и его защитника к ознакомлению с особым мнением судьи по его делу — подобно тому, как данный вопрос регламентирован в законодательстве о конституционном или арбитражном судопроизводстве. Правительство и законодатель прислушались к этому мнению.

Российская газета

Валерий Зорькин вслед за президентом Владимиром Путиным вчера рассуждал о «скрепах» развития человеческого общества, правда, не «духовных», а «правовых». Он предложил учитывать в реализации идеальных принципов «историческую обусловленность». Если бы в Веймарской республике «задушили демократию», подавив на корню пивные путчи Гитлера, «возможно, и в СССР жизнь развивалась бы другими путями», применил господин Зорькин «метод альтернативной истории, который пришел к нам от фантастов». Президент Адвокатской палаты Москвы Генри Резник заметил по этому поводу, что «в 1917 году и Ленина с соратниками предлагали расстрелять».

Анна Ъ-Пушкарская, Газета «Коммерсантъ»